Максимилиан Волошин - Хронология

1897

Январь. Пишет сочинение «О поэте нового времени». 23 февраля. На концерте в доме И. К. Айвазовского читает «Пульчинеля» А. Майкова. 6 июня. Получает аттестат зрелости. Лето. В Коктебеле. 1 августа. Зачислен в Московский университет на юридический факультет. Осень — зима. В Москве часто посещает музеи и театры. Переводит «Германию» Генриха Гейне. Из профессоров отмечает преподавателя политической экономии А. И. Чупрова. Октябрь. Узнает, что находится под надзором полиции. Ноябрь. Вступает в попечительство о бедных и в студенческое землячество. Агитирует за сборник в пользу «недостаточных» студентов.

Группа в ателье. Слева направо: Пешковский А. М., Гауфлер В. Л., Волошин М. А., Петрова А. М. Феодосия, 1897 год.
Собрание Дома-музея М. А. Волошина.

27 апреля 1897 г.

Где-то я встретил такую мысль: молитва имеет тот смысл, что это отчет о прожитом дне, самопроверка. Я начинаю этот дневник с тем, чтобы он заступил мне место молитвы. Я чувствую, что последнее время, особенно этот последний год, я чрезвычайно мало подвинулся в своем развитии и самосознании. Пусть этот дневник послужит искусственным фактором к развитию самосознания. Это одна причина. Другая же та, что мне интересно сохранить себе себя и свою жизнь. Поэтому я и начал дневник теперь, перед самыми экзаменами. Аттестат — это первая из поворотных точек моей жизни, если не считать переезда из Москвы в Феодосию, который, как я уже давно вижу, произвел громадный переворот во мне...

29 апреля 1897 г.

Какая ночь! Я только что стоял на балконе. Свежий морской ветерок, густая лунная тень от дома на тротуаре, белесоватые полутона деревьев, перспектива улицы, сливающаяся вдали в одно неясное пятно, легкий силуэт судна у берега и тихие звуки засыпающего города... Какое-то странное полугрустное, полумечтательное и очень хорошее настроение. Все чувства и мысли приобретают особенную мягкость и гармоничность, тоже переходят в полутона. Стремление к чему-то хорошему, мечты о прошлом и о будущем, легкий трепет шевельнувшегося ветра и беспричинные слезы, почему-то подступающие к глазам...

1 мая 1897 г.

Казарма — это уничтожение личности, олицетворение деспотизма и социальных фантазий всех времен о равенстве...

7 мая 1897 г.

Позавчера был русский. Тема: влияние поэта на общество... Я разбирал поэта как голос общественной совести, а в главной части привлек различные стадии общественного значения поэта: поэт-пророк, поэт-жрец, и — национально-эпический певец, и — певец-трубадур, и, наконец, поэт-писатель...

М. Волошин, Дневник 1897 г.

Я окончил феодосийскую гимназию и сохранил на всю жизнь нежность и благодарность к этому городу, который в те годы мало напоминал русскую провинцию, а был, скорее, южноитальянским захолустьем.

М. Волошин, «Автобиография». 1925 г.

Феодосия была городом Айвазовского. Страстный и блестящий романтик моря — он в ней родился и прожил всю жизнь, наполняя ее славой своего имени. Ему нравилось быть «отцом города», знавшего его скромное детство, и, проникнутый любовью к романтическому Риму времен Гоголя, он умел бросить и на Феодосию отблеск артистической Италии. Почти в каждом доме висели его картины. Хотя это были и слабые произведения, которые он писал в годы своей неутомимой старости слишком быстро, но все же на каждой из них был росчерк мастера. В Феодосии существовала художественная атмосфера, пробуждавшая ростки искусства в душах, расположенных к нему. Многочисленные для маленького городка художники копировали Айвазовского и подражали ему. Но то же влияние, которое пробуждало семена, глушило и останавливало дальнейшее развитие таланта: искусство Айвазовского было слишком личным и односторонним, а тяжесть его авторитета не давала выхода в другую сторону.

М. Волошин, Из статьи
«Константин Богаевский». 1912 г.

Мамино имение «Отрадное» находилось в долине Отузы у самого Черного моря. В семи верстах от нас была деревня Коктебель, в которой жил гимназист последних классов, поэт Максимилиан Волошин со своей матерью. Он приходил к нам часто, через гору Карадаг по тропинке, и я запомнила один из его приходов. Довольно высокий, плотный широкоплечий юноша в гимназической форме сидел на террасе нашего дома почти у самого моря и как взрослый разговаривал с моей мамой, очень образованной женщиной... Сидя так, он сказал маме и сестре: «Сейчас у меня в голове сложились стихи»:

Там у моря есть дом,
Прямо в окна глядит
Само море во всей красоте,
Даль чаруя, манит и куда-то зовет,
Так и просит отдаться мечте.

И бывал я не раз в этом доме у вас,
Слушал тихие песни волны,
И теперь в тишине вспоминаются мне
Эти песни, да море, да Вы.

Хочу еще прибавить, что иногда мы ездили к нему на Коктебельскую горку с ответным визитом, и снова осталось в памяти у меня, как нас гостеприимно принимали мать и он... Она поражала меня, главным образом, тем, что носила брюки и ездила на велосипеде.

Татьяна Тарыдина
«В памяти моей...» 1976 г.