Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 2 БУРСКАЯ ВОЙНА (см. примечание 13). ДЕЛО ДРЕЙФУСА (см. примечание №14). МАМИНЫ РАССКАЗЫ. ГОЛОСА МОСКВЫ. ШАРМАНЩИК. ПУШКИН

К ранним воспоминаниям просятся отзвуки жизни, где-то шумевшей по шару земному и долетавшей до детских ушей: война англичан с бурами; негодование старших, в их разговорах о жестокости англичан, о героизме доблестного маленького народа. В те дни вся бумага в доме была изрисована нашими изображениями воюющих (лучше всех, как старший, рисовал брат): длинные англичане с трубкой в зубах и маленькие буры в широкополых шляпах. Мы страстно жалели буров. Шаржи на королеву Викторию переходили из рук в руки: маленькая, толстая, носатая, с короной на голове.

Дело Дрейфуса! Сколько бесед, сколько волнений! Протест против неправоты к нему, невиновному и преследуемому. Мы, дети, ненавидели угнетателей, ждали победы добра...

Сенсация иного рода — был слух о маньяке, длинной кривой иглой взрезавшем на улице кишки прохожим. Джек Потрошитель (см. примеание 15)! Кто не помнит это страшное имя! Мы шептались о нем в детской, надоедали им маме.

Дело Дрейфуса, бурская война. Как сжималось от этого сердце! И как оно ширилось, полнилось от картинки с головой сенбернара и рассказа мамы о том, как над Сан-Готардским перевалом, где потом, чудом каким-то, была проведена железная дорога (мама проезжала там с дедушкой), — монастырские собаки ищут сбившихся с пути. Громадные, длинношерстые, добрые сенбернары находят замерзающих, отрывают их из снега, и если путник очнется, суют ему к лицу бочонок с ромом, привязанный к их ошейникам. Если же человек без сознания, — сенбернары бегут и зовут людей, и те, с веревками, носилками, фонарями, пускаются в путь по горам.

Мамины рассказы! О чем? О чем только не! О старом короле Лире, изгнанном дочерьми, которым он отдал корону и царство, о его ночи под грозой в поле... О молодом Людовике Баварском (см. примечание 16), любившем луну и пруды,

музыку, отрекшемся от престола, поселившемся в лесу, во дворце Бург, жившем ночью под музыку Вагнера (см. примечание 17) — театр и оркестр, — а днем спавшем. Он утонул в озере (или бросился в него). Мама с дедушкой плыли по этому озеру на лодке. Мама, сняв с пальца кольцо, опустила с ним руку в воду, разжала руку — и оно, замедленное водой в падении, ушло, золотонув, в глубину... Это мы понимали.

…Фигура Сократа (см. примечание 18). Его философия. Слова: "Я знаю, что я ничего не знаю". Суд. Чаша яда. Мужественная, горькая смерть. О том, как доложили Людовику XVI, что на улицах Парижа — толпы, что идут в Версаль, кричат: "Долой короля!", что войска переходят на сторону народа... Следующие слова запечатлелись в мозгу ужасом и восторгом.

— Маis, mais... с’еst une revolte, celа! ( — Но, но... ведь это же — мятеж! - фр.) — сказал король Франции.

— Non, Sire, — отвечал приближенный, медленно и торжественно, — с’еst la Re-vo-lu-tion! — Нет, сир, это — Ре-во-лю-ция! (фр.)

Муся уже читала мамины детские книги — три тома "Детского отдыха" с трогательными захватывающими рассказами, "Задушевное слово" (см. примечание 19), четыре тома чистяковского "Зима", "Весна", "Лето" и "Осень" (см. примечание 20). Как в тумане мне помнится заглавие "Лето в Ревеле". В этом городе мама была, очень его любила, и звуки его букв были милы нам, светлы, заманчивы, музыкальны…

Был рассказ "Охотник Степан": о его гневе на верного друга, собаку Дружка, укравшую окорок, закопавшую его в лесу под дубом. Следуя поверью, что положенный под сонную голову платок (с намереньем узнать снящийся сон), затем переложенный тебе на голову, повторит тебе этот сон, — Степан увидел сон Дружка и решает расстаться с ним — за измену.

Но в тот миг, когда, продав своего многолетнего друга-пса другому охотнику, он стоит у отчаливающего парохода и Дружок, поняв, взвыл и стал рваться с цепи в воду, — Степан понял, что изменник не Дружок, а он, Степан, и был готов все отдать за Дружка, но пароход уходил, — и мы выли, все, под мамино чтение, и разлука их, человека и собаки, неисцелимая, так и протащилась с нами на всю жизнь.

А на другой день, изменив, как Дружок, мы с Андрюшей крались к посудному шкафу в передней (мама забыла ключи) и тащили к себе пирожные, как тот — украденный окорок… А потом слезы — мамины, наши…

Был рассказ "Не понравилось" (см. примечание 21) — бедная мать, отдавшая богачам крошку-сына, через годы приходит к нему в гости — радостно купив на последние гроши дешевую игрушку. Барчонок чуждается неизвестной, плохо одетой женщины, не глядит на ее подарок. С того дня мы взяли с собой слезы матери, шедшей по темной улице, повторявшей, плача, слова: "Не понравилось"…

Мама читала нам рассказы Чехова, Чирикова, Телешова, книжки "Донской речи" (см. примечание 22). Уютно горит лампочка с зеленым абажуром…

Болезни. Это была совсем особая жизнь. Ничем не похожая на обычные дни — точно все куда-то уехало. Нет, это ты уезжал каждый раз в знакомое по прошлому разу царство. Полутьма, затененная лампа, запах и вкус лекарства. Жар и боль головы. Мечешься... Голоса. Все пропало. Просыпаешься, встать не можешь. Мама, ложка лекарства, рот отворачивается. Слезы; у подбородка мокро.

И опять все пропало, и опять — видением — тот пустой сарай, и нитка дрожит и тянется, и ты с ними одна, и тот, уже бывший, ужас держит, и некуда из него уйти. Знаешь, что сейчас, вот сейчас будет еще страшней. Нет спасенья! У тебя нет ни ног, ни рук, ты весь — глаза и боль головы, которая наполняет сарай. Нитка подымается и дрожит, от нее нельзя оторваться. Как они все бросили меня одну с этой чудовищной ниткой?

Ближе. Наваливается. Нечем дышать. Пустота сарая уже позади тебя и вокруг, ты — в ней. Но пока нитка висит, еще можно. Если она оборвется — конец... Голос доктора (детский доктор Ярхо, см. примечание 23) где-то над головой. В маминой руке — термометр. Сейчас мама заденет им нитку — я кричу, это не мой голос... Они не понимают, не видят! Круг от лампы делается светлей — я проснулась или я засыпаю? "Сорок, одна десятая" (голос мамы). Термометр под мышкой — плывет... Все пропадает.

...Были копилки. (Зачем? Кто их выдумал?) Глиняные: когда они будут полны, их разобьют и деньги высыплются. Копейки, две, три, пятачки, много темных, некоторые чуть золотистые по краям, сбоку. Иногда вдруг одна золотая — это "новая". Нельзя оторвать глаз! И спускаешь ее осторожно, прощаешься, в длинную узкую дырку.

Гувернантка говорила: "Копи, а накопишь, купишь себе куколку!" Что мы куколок ни за что не купим, про то знали мы (что понимает гувернантка! Она все детство, наверное, проиграла в куклы!). Нет, мы купим — альбомы, перочинные ножи, ту шкатулку в окне, книги... Монетки, которые давали нам старшие, падали с глухим звоном внутрь.

Там уж, наверное, много их, целое монетное царство, гора! Как в подземелье у Гауфа. У Муси копилка была собака, коричневая с черным. Дырка была у нее между ушей. У меня кошка, серая, с голубым бантом — он уже совсем темный. У Андрюши — конская голова, она тяжелее наших. И вот наставал день — монетка не лезет. Копилка — полна!

Как билось сердце: для того чтобы увидеть деньги, надо разбить копилку! Ни Муся, ни я — не могли. Разбивал, зажмурясь, Андрюша или гувернантка. Ни Лёры, ни мамы почему-то не помню при этом. Стук, паденье, треск — и какое отчаянье! Мокрые от слез руки пытались узнать в кучке глиняных обломков — погибших кота, пса... Ноги убегали под рев наш от места погибели. Я не помню ни счета монет, ни — покупок. Это, может быть, было всего — раз? Разве можно было опять — ради денег — разбить насмерть собаку или кошку? Своей волей их уничтожить? Чудовищность такого конца повторенью не подлежала.

Не в тот ли день детского горя родилось Маринино и мое отвращенье к богатству, подозрение, что оно, как те монеты, купалось в слезах...

Одно из удивительных впечатлений детства — фотограф.

В Москве ли кто-то нас снимал, во дворе, под кустами желтой акации, или в Тарусе, на площадке перед домом, между тополей, — обладатель фотографического аппарата был таинственен и чем-то напоминал Чернилку из гофмановской сказки (см. примечание 24): он вдруг исчезал под куском черного сукна, став сразу меньше, нагнувшись, и начинал двигаться к нам, неся на себе высокий треножник, на котором колебалось непонятное сооружение, покрытое чем-то черным, свисавшим, и все это было похоже на живое странное существо. Так и прошло оно через детские годы, и почему из этого являлись блестящие карточки с изображениями людей — нас! — было невозможно понять...

Мне было всего год четыре месяца, когда мама повезла фотографировать меня на Кузнецкий Мост к Фишеру (см. примечание 25): я в кружевной рубашечке села, положив нога на ногу, спросила: "Хоросо?" Смелостью и пониманием происходящего я пленила Фишера, но когда я назвала маму "пес", он страшно удивился: "Такая маленькая девочка, из такой семьи, — так бранится? И кого же она так назвала? Свою маму…" А мама объяснила ему: "Это же самое нежное слово у Аси! Она, как и ее старшая сестра, так любит собак!" Сама я помню, называла маму "дорогим", "золотым", "серебряным" псом…

Запись в мамином дневнике о заболевшем дворовом псе Мальчике: "У Мальчика болит лапа. Ася стала на колени и помолилась Богу о нем. Наутро она увидела, что Мальчик бегает уже на четырех лапах. Как она радовалась, в твердой уверенности, что ее молитва дошла!"

— Мо-че-ные я-а-блоки… Яблоки моче-ны… — И когда, мытые-перемытые, они к нам попадали — какой чудный вкус! Какой винный запах…

Был другой крик: "Костей! Тряпок!" И хоть он совсем к нам не относился — мы и его встречали, как доброго друга, и бежали к окнам. Он входил, широким вельможным жестом кидая калитку, худой, плечистый, в сером халате татарин; шапочка его держалась на макушке чудом, потому что он шел, задрав голову кверху, и редкая — у всех них та же — бородка прыгала в такт. Нам говорили (горничные, няня), что они все — князья, и мы, не понимая, что это, смотрели на них еще неотрывнее, силясь понять (от объяснений, что такое "князь", дело не становилось понятнее).

А еще интересней — милей — был точильщик, когда, пройдя к черному ходу, сняв с плеча свой нелегкий станок, он начинал точить вынесенные ему ножи, блеща ими, как птичьими крыльями, пробуя их на палец, шутя с горничными (в шали, а то и без), подрагивавшими от осеннего холода или мороза. И мы выбегали, неся свои заветные — перочинные, глядя, как вертится колесо, — день замирал на этой точке, как заколдованный, и расставанье было нелегко.

Но из всех голосов, врывавшихся так в наш день, всего родней и нужней — был голос шарманщика! О, за него, летя с лестницы, не слушая мадемуазель или фрейлейн, мы готовы были на вечное наказание. Яростно вдевая руки в подставленные нам рукава пальто, задыхались, пока нам застегивали его, топотали на месте, и когда дверь черных сеней, провизгнув свою обычную жалобу, пропускала нас во двор, — мы всем существом рушились в мелодический дребезжащий разлив шарманочных звуков, подступающих, подмывающих, как море — песок, забыв нацело то, что было за минуту, не желая ничего, кроме — слушать и слушать волшебную "неуклюжиху" на одной ноге, с одной вертящейся ручкой, — и уйти вместе с ней со двора...

Что? "Пой, ласточка, пой"?.. (см. примечание 26) Конечно! "Варяг" (см. примечание 27)? До него — до японской войны — оставалось еще лет пять. Вальс "Дунайские волны" (см. примечание 28), быть может?..

Исполнение было недалеко от ходившего в Москве анекдота о приехавшем персидском шахе, выразившем свое восхищение перед красотой музыки, услыхав настраивание инструментов перед началом ее, — но на наше детское ухо и страсть, обратно шаху, к мелодии — расстроенность шарманки искупалась мелодией нацело, и ее приход — с попугаем или без — был праздником. Где кончили, при рождении граммофонов и радио, свой сказочный век эти драгоценные ящики, бродившие по всей земле?

Со страстной любовью к отцу своему мать рассказывала о путешествиях с ним за границей, о поездке к Рейну, реке легенд, текущей меж гористых берегов, о старых замках на утесах, о местах, где пела Лорелей (см. примечание 29). Мы уже знаем о ней знаменитую немецкую песнь. И родным становился зеленый пенистый Рейн, по которому ехала в лодке мама, когда еще была девушкой.

В мамином дневнике записано о четырехлетней Марине (пишу не дословно, по памяти): "Муся ходит вокруг меня и слагает слова в рифмы — может быть, будет поэтом?"

О наших играх — запись: "Муся и Ася играют в продавца и покупателя; слышу: Ася: “А поцем вы плодаете?” — Муся: “Я — задаром продаю!” — Ася: “Как дорого!”"

Не раз вспоминала мать смешной случай: мама ехала со мной на конке. На остановке кондуктор крикнул: "Кузнецкий Мост!" — "И вецные французы!" — добавила я (см. примечание 30). Раздался смех пассажиров; оглядывались взглянуть на младенца, цитировавшего классика.

Другой, не менее забавный случай относится к папе с маленьким Андрюшей. Папа и мама были в церкви. Папа подошел к причастию, — но смущенно отошел от священника, когда надо было причастить сына. "Как имя сыночка?" — спросил батюшка. "Сыночка? Имя? А сыночка-то я и забыл! — отвечал папа и, подойдя к маме: — Голубка, как зовут Андрюшу?" Рассеянность папы, ею смущавшегося, умиляла.

Рассказывали и другое: Лёра, в раннем детстве говорившая по-английски (у нее была гувернантка, старушка мисс Шпейер, см. примечание 31), после причастия вежливо попросила по-английски: " Some more, please! — Еще немного, пожалуйста!.."

О тех временах, когда еще не было ни Муси, ни меня (Лёре было семь лет, Андрюше год-два), мама рассказывала, что в доме доживала свой век глубокая старушка, бабушка Варвары Дмитриевны Иловайской (см. примечание 33), — "Мамака" (см. примечание 32). Она уже выживала из ума. Собирала огарки, носила их в кармане. Пробовала вылезти из форточки. Мы боялись маминых рассказов о ней — веяния чуждого, страшного — старости и безумия.

Органическое оттолкновение от этих враждебных сил, ведущих к самой непонятной — к Смерти, — было как судорога, вдруг хватавшая горло и сердце. Умереть? Мы умрем — тоже? Этому нельзя было поверить. Но так же не верила смерти старуха, велевшая себя привязать к двери — стоя. Чтобы не умереть, не упасть, не лежать. Но она умерла — стоя…

Но чем-то совсем другим веяло от церкви, икон с ликами Божией Матери и Спасителя, от часовен, где горели свечи, от бесчисленных огоньков, трепетавших теплом перед громадными ликами Иверской Божией Матери и Младенца, в часовне с синим куполом с золотыми звездами у Кремлевской стены. От колокольного звона бесчисленных колоколен, стоявшего золотой крышей над улицами Москвы.

Другие девочки с другой няней, старой, уютной, в светлом фартуке, в темной, в сборку, юбке, в широкой, навыпуск, кофте, в темном платке с цветочками, идут в церковь ко всенощной — и мне жаль, что уже нет у меня такой няни, что моя уже — в прошлом. Я уже с гувернанткой, рассказываю щей Мусе и мне о молодом человеке в сквере (за что мама уволила ее, но и другая...).

За руку с мамой я вхожу в Страстной девичий монастырь (см. примечание 34).

Он в начале Страстного бульвара, напротив памятника Пушкина (см. примечание 35). Широкие серые каменные плиты. Прохлада. Тишина. Высокие потолки. Длинная галерея ведет мимо церкви, запертой. Мы идем к монашенке, по делу. Что-то о белье. Жарко вдыхаю я незнакомый мир монастырский, чью-то жизнь, такую иную, чем моя. Своды. Силуэт колокола. Гулкость шагов по каменным ступеням. Доброе лицо монахини. Ее келья. Этот день запомнится навсегда.

А напротив монастыря, через площадь, горят в сумерках начинающихся светло-желтые фонари вокруг Пушкина. С четырех сторон обступили ступени памятника. Столбы — широкие внизу, уже кверху, где разветвляются на три ветви, и каждая (?) поднимает во мглу фонарь, точно граненый бокал — уже внизу, (?) шире наверху — бокал с такой же угольчатой крышкой, налитой вином света, и посередине, выше тех трех — четвертый — заздравная, кверху поднятая люстра, — и так с четырех сторон.

Заложив руку за край одежды, — она на нем — тяжелыми неподвижными складками, — стоит, задумавшись, поэт. Лицо и волосы его знакомы с младенческих лет. Нет — не так: он есть и был всегда, как есть и были — лес, луга, река, небо. И сетью серебристых звездочек-искр сыплет на него снег ставшее уже темно-синим небо. Когда оно стало синим? Только что — голубое… Гуще стала тьма в складках его одежды, и начинает седеть его курчавая голова, все кружится от медленного кружения снега, и золотее, гуще становятся поднятые в синюю мглу бокалы света… Ступеньки уже совсем белые.

Мама спешит, тянет за руку, а ноги, маленькие мои, заплетаются — и от упрямства еще взглянуть на знакомые гирлянды цепей от фонаря к фонарю, и от усталости: ведь прожит в движении целый детский день! Я слушаю о том, что такое "дуэль", о том, как на дуэли был убит Пушкин… и кажется, что всегда, всегда были эти строки, как лес и как небо: "Я памятник себе воздвиг нерукотворный, / К нему не зарастет народная тропа…"

Как-то лепится к этому вечеру — другой. Мне мало лет. Зала. Мама у себя. Я одна. За окнами (ставни еще не закрыты) несутся санки. И я говорю себе: "Бояре проехали…" Позже кто-то пробовал разубедить меня, доказать — тщетно! Так я навсегда и запомнила, что жила в ту старину боярскую, потому что бояре проехали мимо окон залы, где я была…

Но еще давнее — еще более странное — воспоминание: я крошечная, одна хожу по нижним комнатам дома (зале и передней) с ясным ощущением осмотра дома, знакомства с ним.

В радостном сознании переезда откуда-то, обретения, новизны. Что это было? Никакая объективность не подтверждала чувств того утра; в этом доме я родилась, из него выезжала только в Тарусу. Может быть, именно оттуда приехав и подросши за лето, я вдруг осознала и увидела наш дом…

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 13

Бурская война — война Великобритании против южноафриканских республик Трансвааль и Оранжевого Свободного Государства (1899—1902); по окончании войны республики были превращены в колонии.

Примечание 14

Дело Дрейфуса — дело о государственной измене (1894), шпионаже в пользу Германии офицера Генерального штаба Франции А. Дрейфуса, еврея по происхождению. Улик было недостаточно, однако Дрейфуса приговорили к каторге. Этот приговор вызвал политический кризис, в результате чего Дрейфус был в 1899 г. помилован и в 1906 г. реабилитирован.

Примечание 15

Джек Потрошитель — в 1888 г. в лондонском районе Ист-Энд была осуществлена серия жестоких убийств проституток, приписываемых маньяку по прозвищу Джек Потрошитель (наст. имя Аарон Космински). Умер в психиатрической больнице в 1919 г.

Примечание 16

…о молодом Людовике Баварском... — Людовик II Баварский, Отто Фридрих Вильгельм (1845—1886), был объявлен душевнобольным человеком, и над ним учредили опеку. Когда принц Люитпольд был провозглашен регентом, Людовик во время одной из своих прогулок бросился в Штарнбергское озеро, где утонул вместе с сопровождавшим его врачом Гудденом.

Примечание 17

…жившем ночью под музыку Вагнера... — Людовик II был поклонником Р.Вагнера и в Байройте построил театр для постановки его опер.

Примечание 18

…Фигура Сократа... — В те годы судьба Сократа была в России особенно известна в изложении Л. Н. Толстого. См.: Смерть Сократа (из "Разговоров" Платона) // Круг чтения. Избранные, собранные и расположенные на каждый день Львом Толстым мысли многих писателей об истине, жизни и поведении (1904—1908): В 4 т. Т. 2 (см. на дату 22 сентября).

Примечание 19

"Задушевное слово" — журнал для детей младшего возраста, выпускался "Товариществом М. О. Вольф" в Петербурге в 1877—1918 гг.

Примечание 20

…четыре тома чистяковского "Зима", "Весна"… — Имеются в виду сочинения Михаила Борисовича Чистякова (1809 — 1885), писателя, педагога и публициста. Интересно отметить, что книгу Чистякова "Биографические рассказы" МЦ в 1919 г. дала с собой дочери Ариадне в приют (МЦ. Неизданное. Записные книжки. Т. 2. С. 17).

Примечание 21

"Не понравилось" — рассказ И. И. Сведенцева (псевд. И.Иванович, 1842—1904).

Примечание 22

…книжки "Донской речи"… — Революционно-демократическое издатель-ство, существовавшее в Ростове-на-Дону.

Примечание 23

Ярхо Исаак Липоманович — известный московский детский врач, секретарь и врачебный сотрудник Общества попечительства о бедных в Москве.

Примечание 24

…напоминал Чернилку из гофмановской сказки… — Имеется в виду Тинте, персонаж сказки "Чудесное дитя" — Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776—1822), немецкого писателя-романтика, композитора, художника.

Примечание 25

…на Кузнецкий Мост к Фишеру — Карл Андреевич Фишер (1850 — после 1920), прусский подданный, член Русского фотографического общества. Свою профессиональную деятельность начал в 1878 г. в Оренбурге. С 1882 г. ему принадлежало фотографическое ателье на Кузнецком Мосту.

Примечание 26

"Пой, ласточка, пой" — неаполитанская народная песня; есть обработка С. Садовского, а также К. Линского и А. Лаврова.

Примечание 27

"Варяг" — 25 февраля 1904 г. немецкий журнал «Югенд» опубликовал стихотворение "Памяти "Варяга" немецкого поэта и драматурга Рудольфа Грейца. В России стихотворение было перепечатано журналом «Море и жизнь». Большой успех пришел к "Варягу" после появления в "Новом журнале иностранной литературы, искусства и науки" (1904. № 4.) русского перевода, сделанного Е. М. Студенской. В несколько измененном виде он стал песней. Ее называли "Варяг" или "Гибель "Варяга". Именно эта песня начинается словами: «Наверх, о товарищи, все по местам! Последний парад наступает…".

Примечание 28

Вальс "Дунайские волны" — популярный в те времена вальс И. Ивановичи.

Примечание 29

Лорелей — по германской легенде красивая девушка Лорелей сидела на скалистом берегу Рейна и пела так прекрасно, что гребцы проплывавших мимо кораблей, заслушавшись ее песнями, бросали весла, их корабли неслись по течению и разбивались о прибрежные скалы. Эта легенда вдохновляла поэтов (Г. Гейне написал поэму "Лорелей"), художников, музыкантов.

Примечание 30

"Кузнецкий Мост!" — "И вецные французы!" — цитируется "Горе от ума" А. С. Грибоедова: "А всё Кузнецкий Мост и вечные французы…".

Примечание 31

…мисс Шпейер — о ней см. подробнее: Цветаева В. Записки (с. 51 и далее).

Примечание 32

"Мамака" — речь идет об Александре Александровне Марковой (ок. 1816—1891, указ. Е. И. Лубянниковой), дворянского происхождения. В 1950-е гг. преподавала музыку и французский язык в Барыковском женском училище (в районе Хамовники г. Москвы); не бабушка, а крестная мать и воспитательница В. Д. Цветаевой (урожденной Иловайской) и ее матери, Варвары Николаевны Иловайской (урожд. Дюрваль, 1837—1877). В браке никогда не была. См. подробнее в кн.: Соснина Е. Музы. С. 25, 93, 231). Здесь же приводится и письмо И. В. Цветаева к И. В. Помяловскому от 22 ноября 1890 г., в котором читаем: "Да и 76-летнюю старушку, живущую у нас, обуздать и урезонить нет никаких сил по ее беспамятству: бродит по всему дому и тычет нос во все, начиная с булок и кончая моими бумагами" (с. 193). Мамака упомянута также в очерке МЦ
"Наталья Гончарова".

Примечание 33

Варвара Дмитриевна Иловайская (в замуж. Цветаева, 1858—1890) — первая жена И. В. Цветаева (с 1880). Певица оперного репертуара, выступала в концертах в Москве. Один год (1875) училась на историко-филологическом отделении Высших женских курсов В. И. Герье. Подробнее см. о ней в кн. Соснина Е. Музы (с. 15 и далее). О ней МЦ написала в очерке "Дом у Старого Пимена". Её портрет, о котором в книге пойдет речь, выполнен неизвестным художником и хранится ныне в Музее семьи Цветаевых (в Талицах, под г. Иваново).

Примечание 34

Страстной девичий (прав.: женский) монастырь — был основан в 1640-х годах. В конце XVIII в. полностью перестроен. В 1917 г. был занят красногвардейцами и революционными солдатами. После Октябрьской революции упразднен. В 1920—30-х гг. в нем находился Центральный антирелигиозный музей Союза безбожников СССР. В 30-х гг. постройки Страстного монастыря были разобраны. Ныне на его месте находятся сквер, кинотеатр "Пушкинский" и памятник Пушкину.

Примечание 35

Памятник Пушкина — в 1880 г. этот памятник (скульптор А. М. Опекушин, архитектор И. С. Богомолов) был установлен в начале Тверского бульвара, а в 1950 г. его перенесли на другую сторону Тверской улицы — на площадь, с 1931 г. носящую имя поэта. Этому памятнику посвящены страницы очерка МЦ "Мой Пушкин".

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования