Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 3 ДЕТСКАЯ МОСКВА

Великий пост. Мама и я ходим из лавки в лавку, в рыбном ряду. Это Охотный Ряд. В огромных чанах-бочках всевозможные рыбы. Серебристой россыпью заиндевелой мелочи поблескивают крошечные снетки. Почтителен и весел продавец. Весело и ладно кругом. Искрится снег, как на картинке с Дедом Морозом. Пахнет сайками. И блинами. На салазках — опарницы, бутыли: квасы всех сортов, сбитень. И почему-то вертится в голове веселое, хоть не московское, пушкинское (см. примечание 36):

С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит…

А я говорила: "К Фонтанке охтенка". Той же, где: "Чижик, чижик, где ты был?" — "На Фонтанке водку пил" (см. примечание 37).

Александровский сад, его несхожесть ни с какими московскими скверами. В него сходили — как в пруд. Тенистость его, сырость, глубина. Что-то упоительное. Особенные дети с особенными мячиками играли в нем. Купы деревьев — словно кусты дубрав, гроты. А в Кремле — за зубчатой стеной Царь-пушка, Царь-колокол, там живет царь.

В Александровский сад нас водили редко; чаще на ближний Тверской и Страстной бульвары и на Патриаршие пруды. Об Александровском саде на всю жизнь осталась — тоска.

Кстати о Деде Морозе. На наших елках ему не было роли.

Его просто — нам не было. "Мороз — Красный Нос" был чужд. Он был глуп, груб и немножко противен. Может быть потому, что наши деды — и Мейн, и Иловайский (см. примечание 38) — были каждый — такой особенный, так не похожи на обычных, сходных с Дедом Морозом? Или потому, что наше Рождество было связано с другими традициями — с немецким "Stille Nacht" и с французской "Dame de Noёl" (католической Богородицей, приезжающей на елку на сером ослике и сыплющей детям подарки во время их сна?).

В картинках Деда Мороза мы ценили лишь блестки, усыпавшие снег. Но я не все сказала о Деде Морозе. Он был — вульгарен. В этом все. Он — шокировал. Нет, еще не всё: была боль, что он кому-то мил. Нужен. Леший — к нему была нежность. Водяной — дух всех вод звал, топил, был таинственен, как Лесной Царь (см. примечание 39). Даже Домовой — казалось, рукой подать до Деда Мороза? И тот был, хотя смешноват, страшноват, но свой (лес, вода, дом). Но существо — миф о существе, связанном лишь с одним из видов погоды, — было целым рангом ниже. Не воплощалось. Оно не имело в себе жизни, которой его наделяли. Мы, конечно, не так рассуждали. Мы так чувствовали. Мы просто немного стеснялись, что кому-то он звучит же. Так, как звучит колокольчик тарусского тарантаса? Звучит?.. К Деду Морозу мы были глухи...

Старинные московские магазины… Самый "простой" из них, близких к нам, детям, был Севастьянов: небольшой магазин (см. примечание 40), вкусно пахнущий сдобным и сладким. Отсюда раз в неделю шла нам плетеная из лучинок корзиночка с десятком пирожных (почему-то мы звали их "пирожки") и конфеты: клюква в сахаре (папино любимое). Нам, детям, — пастила, мармелад. Тут мы брали "на книжку".

Севастьянов был на Тверской. На Тверской же, дальше по направлению к Охотному, сверкал огромными оконными стеклами Филиппов: большой хлебный магазин и кондитерская, с мраморными столиками, где мы с мамой присаживались съесть пирожки с капустой. Горячий, черный филипповский хлеб славился на всю Москву и за ее пределами.

Сиу (см. примечание 41), Эйнем (см. примечание 42), Абрикосов (см. примечание 43) — шоколад, торты, конфеты и карамели — волны запахов, соревнование подъездов и фонарей.

У Сиу были розовые шары, матовые. У кого-то — голубые, как луны. К подъездам подлетали санки, кто-то откидывал полость. Выносили гору пакетов, и санки уносились вдаль.

У Никитских Ворот был Бартельс (см. примечание 44). Его мы ужасно любили: небольшой, невысокий, уютный. Круглые столики и восхитительные пирожные. Мы пили чай, кофе, иногда шоколад.

Туда мать нередко водила нас — Андрюшу, Мусю, меня. Но выше всего — на сказочной высоте — парил Елисеев: зала дворцового типа, уносившаяся ввысь. Недосягаемость цен. Изыски. Заглушенность шагов (опилки) давала ощущение ковра. Люстры лили свет, как в театре. В нем плавились цвета и запахи фруктов всех видов и стран. Их венчали бананы из "Тысячи и одной ночи". Выше всего царил ананас: скромный, как оперение соловья, с темно-волосатой шкуркой, с пучками толстых листьев вверху; заключавший подобие райского плода — несравненность вкуса и аромата; влажность — затвердевшую жидкость? вязкость — хруст на зубах; золотистость уже почти неземную — как пение соловья.

Торты, цукаты, окорока, ветчины; всех сортов и окрасок рыбы; икра, омары... Унося скромную покупку, мы не сразу осознавали приобретение! Шли, так обеднев утерей лицезренной красы...

Нашими любимыми игрушками были два рыночных — по двадцать пять копеек — купленных няней кота: большие, из грубо раскрашенного ситца, в сидячей позе, набитые соломой. К ним у Муси и у меня была страсть, как к нашим деревянным коням, отданным мамой в приют. Еще мы любили рождественские и новогодние картинки (избушка в лесу с рыжим окошком, голое дерево и горящий блестками снег; или колокола в воздухе с осыпанной блестками лентой, лесные звери на бертолетовом или борном снегу).

Они висели над кроватями, крася день и отход ко сну. В ту пору были светящиеся насквозь открытки, сиявшие лунным блеском, — замки, ночи, пейзажи, здание Большого театра, зеленоватые, лунные. Это были друзья, страстно любимые.

Любовь к необычайному поддерживала в нас Лёра. Устраивала из нас, сама принимая участие, "живые картины", освещаемые бенгальским огнем. Зала — темным жерлом — была фоном; гостиная пылала вспышками зеленого — малинового — желтого великолепия. Лица были мертвенны, горящи, фееричны. Мы все на миг — сказочны. Жадно пилось это фантастическое вино, и мило улыбалось нам родное лицо Лёры, строя смешные гримасы, отвращая меня от рева (что "кончилось"), обещая, что будет — еще... Во всем она помогала нам — в рутине дня заступалась, когда во внезапной вспышке строгости папа, заметив вдруг, что я не хочу есть того-другого, настаивал, чтобы я, как все, ела черную икру, и я, глотая слезы (и тем делая икру еще солонее), пыталась глотнуть ее (жевать было еще тяжелее) и пробовала прилепить кусочек меж обеденным столом и прижатой к нему моей салфеткой, когда уж насмешливый Мусин глаз мучил меня, когда мать готовилась вспыхнуть о моем равнодушии и обмане, папа — увидеть и понять, — Лёрина шутка вдруг волшебно смещала все, как бенгальский огонь в гостиной. Лёра ненавидела нотации, сцены. В ее почти угрюмом отвращении от них была грация иного прикосновения к жизни, и мы, не осуждавшие маму — потому что любили — мимо ее методов, рвались к Лёре, как бабочка рвется к цветку. Как любила она, нарушая строгий мамин режим будней и праздников, насыпать нам в руку фисташек, китайских орешков, переложить себе на тарелку — с моей — кусок "телячьих ножек", которыми я давилась, пылко и испуганно их ненавидя за мерзкую студенистую дрожь. Лёра была наш домашний ангел-хранитель. Она пыталась спорить с мамой, чтобы нас взяли на рынок — Смоленский, недалеко от нас; Трубный, где были голуби; или самый далекий, шумный, бесчинный, похожий на ярмарку — Сухаревский, у подножия высокой старинной Сухаревской башни (см. примечание 45). Глаза разгорались от обилия необычного, от шума, голосов зазывал, лотков, грошовых игрушек и лакомств.

Зато та же Лёра неизменно отстранялась от законных семейных partis de plaisir — семейных поездок со сборами, "багажом" — в Петровский парк или Петровско-Разумовское, где было больше маеты, чем радости. Если для краткости стилизовать роль Лёры в нашем доме и детстве — лучше всего назвать ее волшебницей, кивавшей из-за дверей, с улыбкой грозившей пальцем, вдруг появлявшейся в мрачный час и исчезавшей из густоты быта, звавшей, смеявшейся, утешавшей всегда необычно, намекавшей, что есть — о, есть, есть же! — совершенно другая жизнь... И все ее песни, романсы, розы по шелку подушек, фисташки, бенгальские огни, Лэди Джэн (см. примечание 46) с голубыми цаплями — все это были только хлебные крошки, по которым печальный Мальчик-с-пальчик мог (если б только понял и помнил!) проложить по лесу путь...

Помню вечер — весна или осень, — когда прошла весть о первом электрическом трамвае, на смену конке явившемся в Москве. Рассказы, дивования, разговоры... С кем-то я иду вверх по Палашевскому переулку. В честь чего иллюминация — цветные фонарики? Провожали ли мы Лёрину — ее детства — бонну, мисс Шпейер? Что было от нее в этом вечере, синем, ветряном, полыхающем фонариками, со сборами — смотреть первый трамвай? Но память о маленькой седой головке с наколкой, с ласковым личиком и нерусской речью, свою умиленность ею я помню, сквозь тревогу, что меня могут не взять на трамвай — "маленькую"... И было жаль милую конку, шумную, со скачущими вверх от Трубной мальчишками на конях (припрягали, чтобы вывезти по горе конку), — этот знакомый мирок, с детства наш. Трамвай вытеснил конку…

Вторая новинка, осиявшая Москву светом и блеском, был многоэтажный магазин Мюра и Мерилиза (см. примечание 47) на Театральной площади. Сколько рассказов, сколько восхищений, споров, сборов, прогулок и поездок туда!.. Долгое время до его открытия москвичи обходили стройку, все выше подымавшуюся в небо, увенчавшуюся наконец остротой башенок, засверкавшую стеклами… Как долго еще ждать — ходили — смотрели, — покуда стекла стали аквариумами света, налившимися волшебством предметов, плававших в этой световой воде. И все же это было ничто рядом с тем, что охватило нас, когда мы вошли туда в первый раз! Этажи! Сверканья!

Бредовая множественность вещей! Невиданный взмах лест ниц! Блеск стекла и посуды! Картины! Медведи! Украшения! Игрушки! Платья! Шелка, тюли и бархаты, волны, моря материй... Кофейная — кресла — пирожные — и мы их едим, высоко среди волшебства, над волшебством новизн, в гуле шагов, голосов, в звуках музыки...

И вот мы стоим перед тем, чье имя давно звучит в Москве, рассказ о чем — сказочен: лифт. Комнатка, светлая, как сам свет, легко, воздушно скользит вверх и вниз, увозя и привозя дам, господ, детей — проваливаясь в пролеты этажей с бесстрашием, выныривает из пропасти с неуязвимостью заколдованности... Стоять и смотреть! Без конца! Но когда чья-то рука крепко берет мою руку и мы двигаемся к тому, что зовется "лифт", — мужество покидает меня, и я уже готовлюсь к своему "и-и-и"... Но поза и лицо Муси отрезвляют меня; она боится — я это отлично вижу, она такая бледная, как когда ее тошнит, но она немножечко улыбается уголками губ и шагает вперед, к лифту. Ноги ступают как в лодку, упругую на волнах, — и, объятые блеском, точно ты — в зеркале, мы медленно скользим — вверх, мимо проплывающих потолков (он потолок и пол — сразу...). Мы нагулялись по этажам, по всем отделам — до сытости. Уж веки хотели — спать, уж не могли больше глаза принимать в себя вещи, когда нас повели еще раз — с другой стороны — к лифту. Он ехал — вниз.

Пол оборвался под нашей ногой, полетел, как во сне, странным скольжением, в теле сделалась слабость (ступни ошпарило страхом), и я залилась, к стыду и презрению Муси, на весь "Мюр и Мерилиз" моим "и-и-и"...

Москва нашего детства! Трамваи как диковинка; милые, мирные, медленные конки; синие халаты извозчиков, пролетки, тогда еще без резиновых шин. Медленность и мирность уличного движения. Пешеходы меж добрых лошадиных голов. Домики тихих, уютныхулиц. Вывески — кренделя, калачи. Разносчики. Керосиновые фонари… Каким сном ты кажешься мне теперь!..

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 36

"С кувшином охтенка спешит…" — Образ жительницы Охты, окраины Петербурга, из романа в стихах А. С. Пушкина "Евгений Онегин", глава I строфа XXXV.

Примечание 37

"Чижик, чижик, где ты был? — На Фонтанке водку пил". — Шуточная песенка начала ХХ в. "Чижик-Пыжик". Ныне в С.-Петербурге на набережной реки Фонтанки возле Летнего сада этому персонажу установлен памятник.

Примечание 38

Иловайский Дмитрий Иванович (1832—1920) — профессор Московского университета, историк консервативного направления, неославянофил, автор многотомной "Истории России" (1876—1905), отец первой жены И. В. Цветаева. О нем МЦ написала в очерке "Дом у Старого Пимена".

Примечание 39

"Лесной Царь" — стихотворное произведение И. В. Гёте, больше известное в вольном переводе В. Жуковского. МЦ посвятила ему очерк-эссе "Два "Лесных Царя".

Примечание 40

…Севостьянов: небольшой магазин… — прав.: Савостьянов. Имеется в виду дом № 2 по Арбатской площади московского купца 2-й гильдии Ивана Тимофеевича Савостьянова. После его смерти домом владели наследники — два сына и две дочери, а также их мать — потомственная почетная гражданка Ирина Васильевна Савостьянова, державшая в доме хлебопекарню и булочную.

Примечание 41

Сиу — магазин "А. Сиу и Кo". Француз А. А. Сиу в 1855 г. на Тверской улице, в доме Варгина, открыл кондитерскую. Его фирма первой в России освоила производство шоколада. В советские времена фабрика "А. Сиу и Ко" была переименована в фабрику "Большевик".

Примечание 42

Эйнем — немец Фердинанд Теодор фон Эйнем, приехав в Москву в 1850 г., уже через год организовал на Арбате небольшую мастерскую по производству шоколада и конфет. В 1857 г. вместе со своим компаньоном Юлиусом Гейсом они открыли на Театральной площади кондитерский магазин. Ещё через десять лет построили фабрику, получившую название "Товарищество Эйнем". К началу XX в. "Т-во Эйнем" владело двумя фабриками в Москве, фабриками в Симферополе и Риге, многочисленными магазинами в Москве и Нижнем Новгороде. После Октябрьской революции фабрика была национализирована, а в 1922 г. переименована в "Красный Октябрь".

Примечание 43

Абрикосов — у истоков известной фирмы "Товарищество Абрикосов и сыновья" стоял Алексей Иванович Абрикосов. Его дело было основано ещё в 1874 г. и к 1882-му достигло большого размаха. По разнообразию вырабатываемой продукции "Товарищество Абрикосов и сыновья" занимало первое место среди всех кондитерских фабрик России. На них производились конфеты, варенье, шоколад, мармелад, пастила, фрукты в сахаре, пироги и пирожки, а также разнообразные печенья. В советские времена "Т-во Абрикосов и сыновья" было переименовано в кондитерскую фабрику им. П. А. Бабаева.

Примечание 44

У Никитских Ворот был Бартельс. — Полное название "Булочная и кондитерская Ивана Бартельса".

Примечание 45

...высокой старинной Сухаревской башни. — Башня была построена в 1692—1695 годах по проекту архитектора М. И. Чоглокова. Часы с третьего яруса Сухаревской башни каждые 15 минут давали колокольный перезвон. В 1934 г. ее разобрали.

Примечание 46

Лэди Джэн с голубыми цаплями — речь идет о повести "Леди Джен, или Голубая цапля" Ц. В. Джемисон, американской детской писательницы. Сестры Цветаевы читали её, скорее всего, в издании А. Ф. Девриена, вышедшем в 1905 г.

Примечание 47

…многоэтажный магазин Мюра и Мерилиза на Театральной площади. — Здание магазина было возведено в 1906—1908 гг. по проекту Р. И. Клейна по заказу торговой фирмы "Мюр и Мерилиз", основанной выходцами из Шотландии. При советской власти этот магазин получил другое название — Центральный универсальный магазин (ЦУМ).

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования