Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 5 РЕПЕТИТОР АНДРЮШИ — МОЯ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. АРЕСТ РЕПЕТИТОРА. СМЕРТЬ ДЕДУШКИ. ПАПИНЫ БРАТЬЯ

Репетитор брата Андрея, Аркадий Александрович Ласточкин (см. примечание 68), студент, маленький человек с добрым, милым лицом, обладал, видимо, своеобразным шармом, так как я привязалась к нему с некоей даже страстностью. Собственно, это была любовь. Мне шел четвертый год. Не скрывая своих чувств к нему, возбуждая общий смех, я, гуляя с няней, выходила встречать его, возвращавшегося из университета по Тверскому бульвару. Зорко следила я за идущими (парами, группами и одиночками) студентами; издалека еще — скорее чутьем или привычкой близоруких узнавать не лица, а общие контуры человека — я, завидев его, бежала навстречу; он, с ласковейшей улыбкой, сажал меня на скамеечку, садился рядом, и я начинала высчитывать (может быть, это были наущения няни, научавшей, что делать — в любви), сколько лет осталось до нашей свадьбы: мне четыре года — пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, — дальше счет спотыкался.

Мне было блаженно видеть его. Довольно крупное его лицо при маленьком росте, нежность женственных его черт и особая пристальность сияющих глаз — все это было чудесно. Дома он рассказывал мне сказки, то есть всегда одну (о рыбаке и рыбке) — и очень плохо, я это понимала и, нежно жалея за косноязычие, спотыкание, прощала ему их, услаждалась его голосом. Муся, бывшая тут же, обнятая им, как и я, вела себя сочувственно, не оспаривая качеств избранного, — в доброте всего этого сохраняя некий оттенок отдаленности и старшинства, деликатный холодок неучаствования. Так мы сидели втроем в детской, возле печки, каждый исполнен своим, под рассказ, незадачливо звучавший чем-то вроде: "Было, эдак, море. Синее море. И был, эдак, старик. Да. А у старика была, эдак, старуха... И было у них корыто. Ничего у них, эдак, не было, кроме одного корыта..." ("Не так", — отзывалось насмешливо-критически, с юмором в Мусе, умиленно его неточностям — во мне.) Но воспитание диктовало — молчание.

Спустив удила рассказа, мыслью далеко, в его, как потом говорили, увлеченности нашей матерью или в революционном движении студенчества, за которое его вскоре арестовали, он продолжал ласковую свою несуразицу, отдававшую веселым умилением в моем четырехлетнем сердце: "И сказал, эдак, мужик рыбке: "Дай нам хату, рыбка, — нет у нас, эдак, хатки, одно корыто..." И вынесла ему рыбка корыто, а оно, глянь, обернулось хоромами, и в них царица сидит, и была это его баба — "царица"..." Так и плел без конца. Печь трещала, за окном валил снег, черный кот слушал, сверкая желтыми глазами. В зале били стенные часы…

Какими слезами я заливалась в день, когда дом взволновался вестью об аресте Аркадия Александровича... У окна гостиной, с ненавистью глядя на толстяка городового, я ждала папиного возвращения; он уехал хлопотать за арестованного студента... Просьбу профессора исполнили: студент был выпущен. На Рождество мама, купив кукольную голову, сшила тело, красную рубаху, синие шаровары и подарила мне мальчика "Аркашу". И эту куклу, несмотря на нелюбовь к куклам, я берегла, пытаясь перенести на нее часть своей любви. Но любовь шла шире: я собирала по углам комочки пыли — за серый цвет (цвет студенческой тогдашней тужурки). Я допивала капельку из его рюмки: она мне казалась волшебной...

Прошел год или менее года — было ли это в то лето, когда я опасно болела? Помню себя стоящей у балкона дачи, слышащей голоса от крокетной площадки, звук молотка о шар, его голос: "Эх, промахнулся!"… — и свою, себе, реплику, скривив рот: "Все говорят "ах", "ох", а он — "эх"…

Как глупо!" Я с тайным торжеством слушала, как я не чувствую к нему — ничего. Я дивилась — проверяла и — радовалась. Я пила из его рюмки — и мне не казалось вкусным.

Злой холодок прошедшей любви я цедила в себе, как амброзию… Сколько лет еще было мне суждено идти этим путем, упиваться фальшивыми драгоценностями… за одну остроту их блеска! Теперь, шестидесяти четырех лет, я бы хотела пожать руку доброму и, вероятно, несчастному человеку — за его любовь — снизу вверх — к моей матери, не могшей не оценить этого чувства, и за его истинную нежность к нам, детям.

А сказки — они жили не только в книгах и в рассказах людей! Луч керосинового фонаря в морозных пальмах окна, в лапчатых кристаллических листьях, в сверканье пещер и дорог ледяного стекла! А в лебяжьем пуху инея — по решеткам садов и заломленным рукам веток — разве не там живы были Гримм, Перро, Андерсен?

Мы с Марусей часто ссорились и дрались. Она — не в пример сильнее меня — всегда побеждала, и я всегда бежала жаловаться маме. Так, я была заперта Андрюшей и Мусей в ларь (деревянный диван с ящиком); они сели на крышку, пугая меня, что я задохнусь. Воздуху мне, конечно, хватало, но ужас мой — биться внутри о безжалостно опущенную надо мной крышку, в то время как они ликовали, сидя на ней, — я помню до сих пор. Пережив такое — собственно, предсмертный страх, — что оставалось, как не бежать, плача, к маме — утешиться? Где были в такие минуты гувернантки, коих за детство прошла по дому вереница? Преследуемая насмешкой, что иду утешаться, "сплетничать", "мамин Кутик" (мамино, мне, детское имя), я летела с лестницы, в горе,
но — если не повертывала сразу под нее направо коридорчиком в спальню, то по пути, остыв, отвлекшись чем-нибудь, переставала плакать; заметив это, при подходе к маминой двери я возобновляла свое "и-и-и"…

На руках матери, в лучах ее жалости я рушилась заново в пережитое. Так ли Эрнст Поссарт (см. примечание 69) играл короля Лира?

Но лавры его мне не доставались. Меня венчали песенкой "Сплетница-газетница, "Московский листок"…"

Но была одна область, примирявшая нас мгновенно: любовь к животным. Жалели мы всех: кормили хлебом лошадей и коров, пламенели ко всему, что томилось в Зоологическом саду; но страсть была к собакам и кошкам (см. примечание 70). Одним жестом мы падали на колени перед каждой из них, гладили, глядели, мурлыкали и рычали. Равно — Муся и я — таскали для них еду. Ненасытимо радовались их радости.

В весенний день моих четырех с половиной, Мусиных шести с половиной лет мы провожали больного дедушку на Брестский вокзал. Он ехал за границу лечить рак желудка.

Мы страстно любили вокзалы, шум, гул, призыв гудков, волшебство круглых, как луна, стеклянных ламп на кронштейнах, незнакомые лица; первый, второй звонок.

Из окна вагона дедушка сказал: "Ну, подавайте мне мелюзгу"… Нас ввели в вагон. Каждую поочередно он поднял на руки, поцеловал. Его желтые щеки с сединой были худы.

Высокий рост, узкое лицо; в черном. На голове черная шелковая дорожная шапочка необычного вида.

По отходе поезда нас, детей, повезли прокатиться на дедушкиных лошадях в Петровский парк. Экипаж мягко подпрыгивает на рессорах; слева от меня сидит Муся; она, как и я, в дедушкиной (подарок) белой шерстяной кофточке (полупальто), пушистой, с пышными рукавами. Мы в широкополых соломенных шляпах. Синий солнечный день.

По бокам шумят и уходят назад весенние ветви; стройные стволы Петровского парка напоминают Тарусу.

С первых лет мы начинаем разговор друг с другом и с мамой с — "А помнишь…" Как у больного желудком под ложечкой, так у нас (и у мамы, должно быть) сосет тоской по всему, что было, что живет уже только в душе; что — "прошло"… Лирика началась с первого вдохнутого и выдышанного воздуха, с первого звука, с первого запаха, с впервые увиденных красок природы, с первого осознания — "живу"…

Ввиду близившейся смерти дедушка купил Тете в Тарусе дом (см. примечание 71) с фруктовым и липовым садом и разделил между мамой и ею собранный им за жизнь экономией и трудом капитал.

Тетина часть, в случае ее смерти, должна была перейти к маме — но жизнь рассчитала иначе.

Позднее мама рассказала нам: "Ася была опасно больна, когда пришла весть, что дедушка при смерти. Ехать к нему?

А Ася? — И я осталась. Вот так и вы, дети, когда-нибудь бросите меня умирать без себя, останетесь с заболевшим ребенком…"

Судьба не наказала ее: я выздоровела, и она успела к умирающему дедушке; он умер при ней. Умирая, он выразил ей свое глубокое уважение перед ее нравственной лично стью.

В нем она теряла старшего, самого старого друга. Она, плача, проводила его в неведомый мир. Он горестно оставлял ее жить — в этом, трудном.

Помню день, когда в Тарусу пришла телеграмма: "Дедушка тихо скончался вчера вечером".

Мусе было около семи, мне около пяти лет.

Мать не утешилась от этого горя до самой своей смерти.

Дедушка шестидесяти трех лет лег на Ваганьковском кладбище, рядом с молодой своей женой, маминой матерью, под такую же белую мраморную плиту с белым невысоким массивным мраморным крестиком. Тетя окружила их могилы оградой — под крышей, как часовня, той же оградой обведя кусок пустой земли, для себя, и безвыездно поселилась в своем домике в Тарусе. Мы видели ее теперь только летом.

В маминой гостиной, под высоким потолком, на ковре, у ее ног, при свете зеленого абажура, фарфорового, мы слушали мамины рассказы. О ее детстве — о дедушкиной усадьбе Ясенки (под Удельной), где мама ездила верхом девочкой, о ее подруге Тоне, взятой в дом для нее и жившей с ней с восьми до семнадцати лет. Их воспитывали Тетя и дедушка как сестер — одинаково одевали, учили (к ним ходил учитель). В семнадцать лет Тоню выдали замуж за художника, но и после брака она часто бывала у мамы. Как встарь, играли они вечерами в четыре руки на рояле. Раз, показав нам дагерротип, где со своей матерью были сняты кадетиком дедушка и его подросток-сестра, мама нам рассказала, как, окончив кадетский корпус, дедушка вышел на улицы Петербурга, не имея никого на свете, кроме сводной сестры Марии. Он поехал к ней. Она была замужем за богачом (двадцать семь домов, но игрок). В пышном особняке лакей доложил о нем барыне; та ехала в гости. Она велела провести его в одну из гостиных и долго заставила ждать.

Вышла к нему на минуту разодетая красавица, надушенной ручкой потрепала брата по щеке, не спросила его ни о чем, дала золотой и извинилась, что спешит в гости. Оскорбленный юноша вышел из ее палат, бросив тот золотой швейцару. За ним хлопнули тяжелые двери, — и он вычеркнул из сердца сестру. До дня, когда узнал о ее разорении.

Тогда он стал ежемесячно посылать ей деньги, заработанные трудом.

Мария Степановна Камкова один раз была у дедушки.

"Я была очень маленькая. Она подержала меня на руках; теперь, после смерти дедушки, — сказала мама, — я буду продолжать его волю — посылать ей ежемесячно деньги. Она уже старая и бедная. Ее красота и богатство прошли, как сон…"

Со стены папиного кабинета на нас смотрел из овальной большой рамы его умерший брат, дядя Федя. Полное лицо, темные большие глаза, умные. В нем было сходсто с папой.

"На дядю Федю смотрите? Он был очень добрый. Очень хороший ушел человек…"

Старшего папиного брата, дядю Петю, мы встретили только раз; он приехал к нам, привез Мусе куклу — старшей, о младшей он еще не знал. Нас переодевали, чтобы идти вниз. По дороге проходили мимо нашего чуланчика над лестницей (в него нас иногда запирали, в темноту, в висящие платья, за провинность); у входа в чуланчик горела свеча в подсвечнике.

Внизу, в парадных комнатах, мы увидели маленького священника в темной рясе, с длинными белыми волосами и седой бородой. Он ласково посмотрел на нас папиными глазами.

Мне было обидно, что меня дядя Петя не знал (кукол мы не любили — мы им, когда удавалось, вынимали глаза и носили их — у кого больше глаз — на веревочке). Вниз головой, за ноги, как кур, несли их "продавать на рынок". Мама огорченно дивилась, стыдила, и мы тоже стыдились себя: из мглы нам рассказанного о мамином детстве мы помнили, как в двенадцать лет она, решив, что пора, со слезами простилась с любимой куклой; посадила ее за стекло в шкафчик с библо (статуэтками, игрушками, шкатулочками, всевозможными волшебными мелочами) и более уже (стойко перенося страдания) не тронула ее.

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 68

Аркадий Александрович Ласточкин — "сын сельской вдовыдьячихи, бедняк неописуемый", так его характеризует И. В. Цветаев в своей книге "Спорные вопросы. Опыт самозащиты" (М.—Дрезден, 1910). О нем см. также в очерке МЦ "То, что было".

Примечание 69

Эрнст Поссарт (1841—1921) — известный немецкий трагический актер и режиссер. На сцене с 1861 г. Служил в Мюнхенском, Немецком театре в Берлине и др. Гастролировал по Европе и Америке. Выступал в России с 1891 по 1900 гг.

Примечание 70

…страсть была к собакам и кошкам… — Этой теме посвящена книга АЦ "Непостижимые" (1992).

Примечание 71

…дедушка купил Тете в Тарусе дом... — История покупки дома подробно рассмотрена в исследовании: Лубянникова Е. Бабушка Тьо (с. 21 и далее).

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования