Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 6 БРАТ АНДРЮША. ЛОМКА МРАМОРА НА УРАЛЕ ДЛЯ МУЗЕЯ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ. ПРОФЕССОРА. ЕЛКА

Я мало пишу о брате Андрюше: может быть, оттого, что он не всегда принимал участие в Мусиных и моих играх?

Да и слово "игра" как-то мало подходит: были "танцы" — полька и галоп под мамину игру, в зале — галопом мы мчались иногда и через гостиные, спальню и коридорчиком назад в залу; и брат, конечно, был с нами; помню игру "в волка", когда мама ловила нас руками, протянутыми за спиной, — я этой игры боялась особенно в полутемной зале.ъ

Были драки меж нас троих, были совместные выходы притворно примерных детей к гостям, поездки в театр (редкие), елки, пасхальные дни — но общей, интимной жизни втроем — не было: Андрюша был старше нас на два и четыре года, уже начинал учиться, и вообще был — другой.

Никакой лирики, ни страсти к уюту, ни страстной любви к собакам и кошкам, ни жажды все вспоминать и жадно заглядывать в будущее — этого ничего в нем не было. Мы таскали вместе сладости, нас наказывали вместе, нам вместе дарили подарки, мы отнимали их друг у друга — но чувство, что Андрюша — другой, более вялый, чем мы, чуть угрюмее, чуть насмешливее — это присутствовало. Мама Андрюшу любила — любовалась им и старалась не быть к нему строже. Особенно она нежна была к нему в первые его годы, когда еще не было нас. Он был очень красив — в мать, а те, кто не знал, что это пасынок мамы, видя их вместе — у обоих удлиненные лица, карие глаза, темные брови, — говорили "на маму похож". Но одно наказание мамино, думается обидное ему, я запомнила: за то, что долго делал за маленьким в штаны, уже большой, получил под крышкой на блюде в столовой на третье — эти самые свои панталончики, когда дети ели на третье — сладкое. Иногда мамин гнев рушился на нас как гроза — особенно она карала за ложь, но рушился он равно на всех нас троих.

Ожидая первенца, мама мечтала о сыне, которого уже мысленно назвала, в честь своего отца, Александром. Но родилась дочь — Марина. Ту же мечту мама лелеяла и перед моим рождением, но и в этот раз ее мечта не сбылась: я была ее последним ребенком.

Детская. Вечер. Нас троих одевают куда-то, к кому-то.

У Маруси распущены ее русые волосы, — их чья-то рука связывает наверху бантом. Ее светлые зеленые глаза, с немного высокомерным взглядом, блестят лукавством — она сейчас будет дразнить или что-то выдумает. Андрюша выше ее, но она с ним справляется — она сильная (в пылу драк каждый из нас имеет свою "специальность": Андрюша "щипается", Муся кусается, я царапаюсь). Но сейчас нам некогда.

Обе наши головы нетерпеливо, как кони от мух, отмахиваются от на нас надеваемых кружевных больших, по плечи, крахмальных воротников, нашей муки. Андрюша уже готов.

На нем коричневатый костюмчик, а на мягком поясе — фарфоровая пряжка с изображением головки маркизы. Андрюша очень хорош. Я любуюсь его большими карими глазами, круглыми бровками. Но Муся, лицо которой я не могу воспринять отдельно от себя, как Андрюшино, неописуемо — родней, нужнее и неотъемлемей: это сама я, мы.

В одном из Марининых юношеских сборников стихов (в этой книге я привожу часто несовершенные еще юношеские стихи Марины, выражающие то далекое время) есть слово "курлык".

Детство: молчание дома большого,
Страшной колдуньи оскаленный клык,
Детство: одно непонятное слово,
Милое слово "курлык".

Вдруг беспричинно в парадной столовой
Чопорной гостье покажешь язык,
И задрожишь, и заплачешь под слово,
Глупое слово "курлык".

Бедная Fraulein в накидке лиловой,
Шею до боли стянувший башлык,
Все воскресает под милое слово,
Детское слово "курлык".

Вот его происхождение: зимними вечерами мы любили прилечь возле мамы на ее постели, в тихой спальне в час, когда угасли звуки дня и еще не ожил дом — в вечер. Под меховой шубой (в нижних комнатах было холодно) мы лежали втроем, мама и мы обе, говоря о чем вздумается, пока не придет сон. С нами засыпал черный кот Вася, и когда в общем тепле и уюте кто-нибудь его трогал, он еще глубже уходил в теплую раковину своего тела и, еще круче вывернув мордочку кверху, из теплот пушистого живота, односложно промурлыкивал одно и то же. Мы это переводили "курлык".

Отсюда все эти наши сонные короткие вечера стали зваться "делать курлык". Он нарушался приходом папы, оживанием вечера, ужином. Засыпали мы почти всегда под мамину игру — из пропасти нижних парадных комнат.

В эти часы отец уже сидел в кабинете, погруженный в работу — заграничную его переписку по делам начинавшегося Музея частично вела мать. Горели две стеариновые свечи под зелеными абажурами; полуседая уже голова папы склонялась над бумагами, блестели очки; знакомая рука (руки у нас, особенно у Муси, были папины) быстро выводила, каждую отдельно, чернильные буковки своеобразного типа славянской вязи, почерка.

Деятельность по устройству Музея усиленно развивалась и на горах Урала, в Лондоне и в Афинах, в Берлине, Париже и Риме, во Флоренции и в Равенне.

Под Златоустом были открыты ломки мрамора. Когда отец с матерью посетили их летом 1899 года, мы оставались в Тарусе с гувернанткой и Андрюшиным репетитором. С Урала шли письма, а после — рассказами о красотах наполнился, как горными сокровищами, скромный домик тарусской дачи, в отцветших уже сиреневых и жасминовых кустах. На Волхонке, на голой площади бывшего Колымажного двора, мы смотрели на глыбы белого и серого мрамора, брали сверкавшие кусочки. Они горели как звездное небо.

Профессор Брандт, маленький, чернобородый, — и от бороды ли, широкой и во все стороны, угольно-черной (уголь — сосед огня, в печах, кострах детства), или от необычайного пылающего взгляда черных глаз, был он нам, детям, человеком из сказки, совсем отдельно от всех папиных посетителей. Языковед профессор Брандт (см. примечание 72) в те годы был увлечен эсперанто; схватив кого-нибудь из нас, пробегавшего, он заставлял нас, знавших немецкий, французский, угадать, что он скажет на эсперанто, и ликовал от наших ответов.

А его дочь Агнюша, раз придя в детскую, оказалась волшебницей: она умела исчезать… Это свойство ее придало ценности в наших глазах ее отцу.

Из папиных гостей помню еще его ученика, молодого Аполлона Аполлоновича Грушка (см. примечание 73), высокого, изысканно-вежливого. У него были классически правильные черты лица.

Помню характерно русское, доброе лицо Николая Ильича Романова (см. примечание 74). Он был голубоглаз, носил бороду. Часто бывал у папы, тоже ученик его и друг, молодой тогда ученый Алексей Иванович Яковлев (см. примечание 75), высокий, плотный, приветливый. С нами он всегда шутил. Он был сын Ивана Яковлевича Яковлева, известного языковеда, составителя чувашской письменности.

…Детство! Вбеганье старшего брата — в приготовительном, первом? — тоненького, в сером гимназическом мундирчике, блеск карих горящих глаз и крик:

— Ну? Кто сумеет? "Сухая трава" — понимаете? — "сухая трава" — написать в четырех клеточках, чтоб по одной букве в клетке! Ну?!.

Мое замершее от бессилия и восхищения дыханье: он-то умеет! Молчание. И тогда, снизойдя в нашу младшесть, неуменье, надменно он ронял:

— С-е-н-о!..

И в мою радость — ведь правда же! — падающий презрением, разочарованный голос Муси:

— Фу-у…

А когда на тарусской даче, в саду, Андрюша и Муся, гнушавшиеся моих детских качелей с палочками-загородочками, закрутили, вертя и вертя, мой стульчик со мной, там сидевшей, пока он не поднялся высоко над землею, пока веревка не заплелась тугой двухструйной косой, и вдруг, отступив, отпустили, вихрь пружинного разворачивания огласился моим отчаянным криком: от воздушного толчка и кругового полета показалось, что срывается с плеч голова… Но уже кончался винт! Еще раз мотнув меня, на этот раз в обратную сторону, качели вяло замерли. Андрюша и Муся стояли пристыженные. Оба сделали какое-то движенье ко мне, Андрюша взялся запоздалой рукой за веревку. Но Муся мгновенно справилась с собой.

— Трусиха! — бросила она. — Пойди маме пожалуйся!

Больше не будем с тобою играть!

Спрыгнув с качелей, из-за загородочек, я уже стыдилась своего страха. Будь я на месте Муси, я бы так же смеялась над ней. Мы нежно любили друг друга, но на той глубине, где скрывается правда.

Из ранних лет Муси помню рассказ мамы о ее первом театре. Муся сидела в антракте в ложе, не перегибаясь через ее край, — думаю, от отвращения к глубине (мы ненавидели быть высоко над чем-то), а может быть, от природной близорукости не видя, что внизу, — сосредоточенно отколупывала от апельсина тугую золотистую шкурку и кидала ее вниз, в партер.

Нашей общей поездкой в Большой театр (моею — первой) знаю "Спящую красавицу" (см. примечание 76). На сцене — сиянье, полет и музыка — или взлеты знакомого "маминого" грома труб из провала оркестра, гроты темно-красных волн занавеса, золото лож и пылающий хрусталь люстр… Само бытие театра как чуда было уже — откровение.

Я не помню, как засыпала принцесса, уколов пальчик, — ни ведьм, ни волшебниц, ни поцелуя принца. Их, может быть, глотнула насовсем себе, целиком, Маруся, мне не оставив.

Но думаю, что и она, как я, в слове "театр" навсегда всосала, как тот апельсин, душу какого-то волшебного бытия, между землею — и Раем! То, что поглотило ее жизнь, то, от чего я, в старости, — думаю, что ушла, ухожу? Искусство?..

Но уже тогда мы знали — а тверже узнали несколько лет спустя в лозаннском католическом пансионе — что есть большее (в детстве оно еще пока только пугало): золоченые иконостасы белой университетской церкви, хор, певший заклинающие слова. Ангелы.

Этот звонок раздавался всегда внезапно — в парадное, со двора. Из флигеля кухни по мосткам бежала горничная, открыть, были ли дома родители или нет, собирались все, кто был — мы и прислуги, — в зале, на слова "Священники пришли… молебен…" И всегда новое в своей седой старости, сказочной длинноволосости, золотой и цветной парче — звало, умиляло на миг и тотчас же отпугивало, — в жар детской жизни вошедшее, вековечное таинственное православие, певшее, благословлявшее, дававшее целовать крест…

Незаметно подошло Рождество. Дом был полон шорохов, шелеста, затаенности за закрытыми дверями залы — и прислушивания сверху, из детских комнат, к тому, что делается внизу. Предвкушалась уже "панорама" с ее волшебными превращениями, с путешествиями по Стамбулу, Венеции, Тулону, Булонскому лесу, по католическому костелу, вокзалу какого-то города, старинным иностранным мостам, площадям, виадукам. Запахи поднимали дом, как корабль, — волнами. Одним глазком, в приоткрытую дверь, мы видели горы тарелок парадных сервизов, перемытых накануне, маленькие десертные китайские тарелочки, хрустальный блеск ваз, слышали звон бокалов и рюмок.

Несли на большом блюде ростбиф с розовой серединкой (которую я ненавидела), черную паюсную икру. Ноздри ловили аромат "дедушкиного" печенья. (Тетя не приедет в Москву теперь издалека. В прошлом году ведь не приезжала...) Рассерженный голос мамы, суета, беготня; Лёра, не любящая эксцессов маминого хозяйства, — у себя в комнате. Крадемся туда — в ее мир, влекущий, грациозный, особенный. Она рисует. То карандашом, то углем, то на атласе, масляными красками, — завиваются лепестки роз.

Пахнет духами. Я чищу ей зубным порошком ее часовую цепочку из "американского золота". Это медь? Спорим.

(Андрюша поясняет уже снисходительно, ему одиннадцать лет. Он учит латынь и греческий.)

За эту работу Лёра платит мне в месяц 25 копеек, серебряными или медными монетами. Это много. Сколько раз я могу на прогулке зайти в лавочку Бухтеева напротив (к "Бухтейке") купить конфет (тех, любимых, кубиками, с пуншем внутри — их возят в фургонах с буквами "Жорж Борман"), см. примечание 77. Или — подсолнухов. Я чищу усердно. Цепочка горит уже, как десятирублевый золотой, что мне вчера дала мама снести Лёре, — и каждый месяц ношу и боюсь потерять на лестнице. Вася, черный, чудный наш кот, мяукает: ищет ростбиф. Во дворе лает цепная собака. Вот бы к ней!

Но нельзя — гувернантка злится.

Сколько елок уже было на нашем веку! Все вспоминаются. Еще помнится, что подарили в позапрошлом году, а что в год еще раньше — не помню…

Мама сказала: "Поедем к Стамбули"… Какое странное слово! Я раз была у них с мамой: там витая лестница и девочка, толстая, с толстой косой. Я ее немного боялась.

Внизу кто-то сказал: "Захарьин". Это — у которых я раздавила что-то на грядках. Ботанический сад? Путается все…

Мне хочется спать. Печка трещит, золотится, за окном — видно в открытую форточку — падает снег. Муся о чем-то говорит с Лёрой, Лёра ее утешает, обещает о чем-то просить, для нее — о книгах? или — в театр? Андрюша заткнул в ранец учебник. Не будет учить латынь! А папа сердится на него опять, папа так любит латынь, она ему такая легкая…

Кто-то приехал — в гости. Другие заезжали без папы, оставили визитные карточки. Так проходит еще целый день — до сочельника.

О! Настало же! Самое главное, такое любимое, что — страшно: медленно распахиваются двери в лицо нам, летящим с лестницы, парадно одетым, — и над всем, что движется, блестит, пахнет она, снизу укутанная зеленым и золотистым. Ее запах заглушает запахи мандаринов и восковых свечей.

У нее лапы бархатные, как у кота Васи (и вблизи колются как Васины). Ее сейчас зажгут. Она ждет. Она — такая огромная — такой еще не было никогда! Подарки еще закрыты.

Лёра в светлой шелковой кофточке поправляет новые золотые цепи. Шары еще тускло сияют — синие, голубые, малиновые; золотые бусы и серебряный дождь — все ждет...

Всегда зажигал фитиль от свечи к свече дедушка. Его уже нет. Папа подносит к свече первую спичку — и начинается Рождество!

Как во сне повторяются — музыкальные шкатулки, панорама… И сияет в спальне картонный, святой Вифлеем…

Как долго идет зима! Когда еще запахнет блинами на улицах?

Когда загудят колокола, в пост? Я буду говеть в первый раз, со старшими. Страшно! Надо говорить все, все грехи. А если — забудешь? А потом будет Пасха — такая чудесная... еще лучше, чем Рождество. Ночь будет темная... Нас, может быть, возьмут ночью в Кремль? И раздастся — Христос Воскресе!

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 72

Брандт Роман Федорович (1853—1920) — крупнейший языковед начала XX в., специалист по истории славянских языков и литератур, профессор Московского университета; поэт и переводчик, педагог. Член-корреспондент Московского археологического общества (с 1894 г.) и Петербургской Академии наук (с 1902 г.).

Примечание 73

Аполлон Аполлонович Грушка (1867/70—1929) — профессор классической филологии в Московском университете и на Высших женских курсах в Москве. Его основные труды посвящены латинскому языкознанию.

Примечание 74

Николай Ильич Романов (1867—1948, указ. М. Б. Аксененко) — историк искусств, педагог, музейный деятель, преподавал в Московском университете (1900—1911), с 1910 г. — хранитель отделения изящных искусств и классических древностей Румянцевского музея; директор Государственного музея изящных искусств с 1923 по 1928 гг.

Примечание 75

Алексей Иванович Яковлев (1878—1951) — историк, археограф, педагог. Преподавал в Московском университете. В "Сказе о звонаре Московском" АЦ (Москва. 1977. № 7) читаем: "В тихий вечер зимний 1927 года мы сидели за чаем у профессора Алексея Ивановича Яковлева в уютной столовой окнами на храм Христа Спасителя…".

Примечание 76

"Спящая красавица". — Имеется в виду постановка в Большом театре "Спящей красавицы" П. И. Чайковского; легендарный балет, впервые поставленный хореографом М. Петипа в 1890 г. по сказкам Ш. Перро.

Примечание 77

"Жорж Борман" — Георгий Николаевич Борман, основатель Паровой фабрики шоколада и конфет "Жорж Борман" в Санкт-Петербурге, потомственный почетный гражданин, купец 2-й гильдии, фабрикант кондитерского производства; начал свое дело в 1862 г., основав фирму на Невском проспекте.

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования