Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 7 НАША СТАРШАЯ СЕСТРА ЛЁРА. ЕЕ И МУСИНЫ КНИГИ. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ДАНТЕ. ВОЛШЕБСТВО ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКОВ

Как Маруся зналась мной с первых лет вблизи меня, так Лёра, старшая, несмотря на ее ласковость с нами, зналась где-то вдали. Она появлялась и исчезала, и память детских лет моих о ней — туманна. Но среди фотографий я время от времени окуналась взглядом в пышный серый мех (пальто с капором?), из которого на меня глядели большие светлые глаза девочки, в которой было что-то родное и которая очень мне нравилась, привлекала, нежно взволновывала и томила отсутствием. "Это Лёра, — говорили мне, — Лёра, когда была маленькой". И от этого, от неясности, пробуждавшейся этим пояснением — что девочку больше нас звали — маленькой и что эта девочка была — Лёра, которую я видала гораздо более взрослой, чем та чудесная, милая девочка, — рождалось смутное понимание, что этой девочки — нет, что она была, что я никогда не смогу играть с ней, ни говорить, и я, глядя в фотографию, упивалась смесью любования и тоски, касанием к несбыточному.

Няня, мама — кто из них добавил: "Когда еще мама ее была жива", — и это больше отдалило и приблизило нам эту девочку — в чем? (а! вспомнила — это был не мех, пух), в пуховых шубке и капоре, острее сделало боль по ней: у нее была мама (другая, не наша — потом она умерла). Как же она жила без нее? Может быть, смутно являлось мне и еще одно чувство — что та Лёра была одета лучше, чем мы (та мама ее так одевала… нежила?). Мы были одеты проще, суровей.

На миг повеяло какой-то другой жизнью, ушедшей, но бывшей, — и все пропадало под весом жизни, быта нашего дня, и жизнь шла дальше.

Страницы семейного альбома — дарили далее другую Лёру, мне казавшуюся совсем взрослой: в темном платье, в белой пелерине, в белом фартуке, гладко, назад зачесанную; она глядела на меня теми же светлыми глазами, но они чуть улыбались, лицо было намного мельче, чем на детской фотографии, где лицо было крупно снято. Вспоминая теперь ту, институтскую карточку Лёры, я вижу в ее девическом лице разительное сходство черт с чертами отрока Иисуса (см. примечание 82) в храме среди книжников на всем известной картине. Раз, годы позднее, увидев эту картину и много затем видев ее репродукций, я всегда смотрела на нее с особым чувством: помимо внимания, вызываемого самой темой картины, помимо захваченности мастерским исполнением ее, помимо поразительного разнообразия лиц, окружавших отрока Христа, смотрящих на него с изумлением, умилением, и помимо света, идущего от стоящего средь людей в древнем храме, — мне светилось и светится в этой картине детское чувство родного, по-земному близкого... И не верится мне, что человек, получивший — один из всех, кого я знала на свете, — сходство черт с чертами отрока Иисуса — как они виделись художнику, — уйдет из жизни не согретым верою в Него. Или приняв лишь Его человеческий, проповеднический облик, как ушла, не веря в Него и лишь Его признавая, — моя мать.

Мне было лет пять, когда мама взяла меня на Лёрино институтское торжество (видимо, окончание). Я помню миг перехода с мамой Староекатерининской площади и приближения к желтому с белым зданию Екатерининского института. Затем помню высокий зал, что-то золотое и белое, чьи-то портреты в рост в золоченых рамах, море девушек в таких же платьях и пелеринах, как Лёра, вопросы о том, кто я, мамин ответ и себя, поднятую на руки и передаваемую из рук в руки над головами улыбающихся мне институток. "Лорина сестра, Лорина сестричка…" Я хочу поправить, что Лёра, не Лора, — но не слышно, и столько новых слов ("акт", "шифр", "выпуск"...). Жадно впивая все незнакомое, я ищу глазами Лёру и радуюсь, что мы с мамой сейчас увезем ее с собой.

Лёра была на десять лет старше Марины и на двенадцать лет — меня. На семь с половиной лет старше ее родного брата Андрюши. Она никогда нас не обижала, всегда заступалась за нас перед вспыльчивой мамой. С нами шутила, тормошила, поддразнивала (меня — за хныканье и заливчатый плач на "и"). Мы любили ее. Она была — особенная, ни на кого не похожая. Из нас отличала Мусю — за ум, характер, раннее развитие — и часто пробовала отстоять ее от маминой резкости. Муся платила ей пылкой любовью. Лёра поселилась в моей бывшей детской наверху, рядом с Андрюшиной комнаткой, через две двери от нашей детской. С мамой у нее бывали нелады; мы чуяли это, не разбираясь в причинах, не понимая их.

С Лёрой в нашем доме поселилось праздничное. Ее комната была — особый мир. Моему уму он был недоступен, но волновал и влек. Муся имела доступ к Лёриному книжному шкафу (мамы ее, тоже чем-то отличавшемуся от всего нашего, маминого): невысокий, цвета ореха, необычной формы, с двумя зеркалами на створках. На полках жили непонятные книги (английские); в них цвели немыслимой красоты цветные картины. Сердце от них пылало, как те лужайки, озера, цветущие рощи и облака — и раз, по настоянию Муси, мы вырезали самое восхитившее, грубым безвозвратным движением ножниц, причинившим Лёре столько же горя, сколько мечталось счастья от этого — нам! Потом были негодующие мамины нотации, и наши слезы, и непоправимое ощущение пустоты в сердце, жалости, стыда.

Присущи Лёриному миру были имена — "Настя Нарышкина", "Раечка Оболенская" — ее институтские подруги, от которых в памяти облик полной розовощекой Насти и голубые глаза нежной светловолосой Раечки. Был юнкер Коля, такой высокий, что без труда зажигал в маминой гостиной китайский фонарь. Была — новогодняя елка, подрезанная, перенесенная из залы наверх в Лёрину комнату через неделю после Рождества. Голоса Лёриных гостей; свет, гул, запахи духов и яств праздника, куда нас не пускали. Ее милое, внезапно приближавшееся на миг с улыбкой лицо, шутливое слово, лакомство в руку и звук ее пения — чистый высокий голос, — романсы и песни, где дышало, сияло изящество, прихоть и грация — отзвук, быть может, времен давних, живших некогда в доме. И были цветы, маслом, на кусках светлой клеенки, на шелку подушек — рукой Лёры. И была боль от горячих щипцов у виска, когда Лёра нас завивала и, смеясь, нам внушала: "Pour etre belle, il faut souffrir" — "Чтобы быть красивой, надо страдать". И были граненые пробки от флаконов духов — от них пахло раем. И голова кружилась от сломанных в гранях радуг, огней, искр...

Помню споры о том, хорош ли, плох запах модных тогда духов "Пачули"; детское упоение нюхать выдыхавшиеся запахи пустых, из-под духов, пузырьков причудливых форм; страстную любовь к одним и оттолкновение от других; одни пузырьки были волшебные, другие — противные и враждебные; это определялось сразу, с первого взгляда. Зато выбрать лучший из запахов было немыслимо, от этого была тоска: нюхаешь, зажмурив глаза, и все глубже и глубже входишь в запах (а не он в тебя); и когда уж совсем провалишься в душистую глубину, легкую, точно пыльную, и ей будто нет конца, а потом оторвешься и окунешь кончик носа в другой флакон, — а там еще лучше, прекраснее, благовоннее (чем, чем пахнет? Может быть, тем, о чем сказано так прекрасно в стихах: "Растворил я окно, / Стало грустно невмочь, / Опустился пред ней на колени, / И в лицо мне пахнула душистая ночь / Благовонным дыханьем сирени…", см. примечание 83) Уже не было сердца в груди; оно где-то витало, в той ночи, в тех людях, что поют, вспоминая, — и все это живет в этом запахе пустого флакона с тоненьким золотым ободком.

В те годы цвели в Лёриной комнате книги: "Лэди Джэн, или Голубая цапля" и "Маленький лорд Фаунтлерой" (см. примечание 84).

И от всего этого, где-то жившего, чужого, влекущего, безвозвратного, была тоска, как от маминых рассказов о ее детстве — о Ясенках, которых мы никогда не увидим, или от книги — любимой маминой книги, страстно полюбленной Мусей — "История маленькой девочки" Сысоевой (см. примечание 85): о ее детстве дома, о смерти матери, годах в дружеской чужой семье, брате — в кадетском корпусе, отъездах и встречах, чужих колокольчиках и поездах, от которых рвалось сердце.

И была еще книга, навсегда поселившаяся в душе: "Божественая комедия" Данте в иллюстрациях Гюстава Доре, два тома: огромных, красных с золотом (см. примечание 86), — Ад, Чистилище и Рай. Необъяснимо то в моей памяти об этих книгах, — что как раз обратно содержанию этих частей, где, при чтении в зрелые годы, слабее всего входил в сознание Рай, — тут, в детстве, в картинах во всю страницу, отчего-то не вошли в душу Ад и Чистилище; ужасы их миновали сердце, взятое в плен светлыми сводами Рая. Высокие остроконечные горы, сумрачные ущелья покидаемой жизни, из которых уходил Данте, его строгий скорбный профиль орла, струи одежды; первая вечерняя, последняя утренняя звезды, — и свет, свет, все ярче, чем выше, лившийся сверху, перья облаков, переходившие в перья ангельских крыл, их несметное, восхищавшее тишиной множество, — и все это, как бы струившееся еще выше, еще — в немыслимость ликования и сияния, — наполнило сердце такой радостью, что она тлеет в нем до сих пор, под всем пеплом сгоревших лесов и лавинами рухнувших гор жизни, и звучит в нем — тишиной.

Мама редко показывала нам эти книги — как и панораму.

Сознательно? Годы спустя, ею покинутые, мы так полно, как свое, приняли строки поэта о Данте и Беатриче — "Мне было девять, Биче восемь лет, / Когда у Портинари мы впервые / С ней встретились…" — и навек буквосочетание "Беатриче" звучит утешающей музыкой (см. примечание 87).

И были мирные часы сидения возле мамы, читавшей томики немецких стихов или разбиравшей лекарства (мама страстно интересовалась медициной, работала сестрой милосердия в Иверской общине). Круглые и овальные коробочки с узором цветочков, аккуратные и изящные, веера рецептов, гофрированные зонтички бумажных колпачков, пузырьков, от которых пахло таинственно, нежно, — и хотелось сохранить их навеки.

Хочу не в очередь, может быть, — но где этому очередь? — сказать об одном: оно было неотделимо от жизни, оно было постоянным событием, сплеталось с днем с первых лет: страсть к слову, в буквальном смысле к буквам, что ли, его составлявшим? Звук слов, до краев наполненных их смыслом, доставлял совершенно вещественную радость, как кусок шоколада, стакан грушевой шипучки. Только начав говорить — и почти сразу на трех языках, мы оказались — хочешь не хочешь — в таком блистательном сообществе, как попавший, по сказке, в горную пещеру к драгоценным камням, которые стерегли гномы.

Эти гномы были — книги, разговор людей, стихи — ожерелья горных кристаллов. Само драгоценное существование слова как источника сверкания будило в нас такой отзвук, который уже в шесть-семь лет был владением, позже вошедшим в нас. От рождения — муки счастья владычества, пред которым написание первой стихотворной строки или первой своей прозаической фразы было лишь желанным освобождением; заткнув, на бегу словесного вихря, эти камни в это ожерелье и те — в другое, мы могли отдохнуть в ощущении чего-то — сделанного? Или сброшенного с плеч? Детство же — рухнувший на плечи рог изобилия, задарив, не давал опомниться, мучил созвучиями, как музыка, опьянял и вновь и вновь лил вино — и это среди гувернанток, репетиторов, приходящих учительниц, горничных и кухарок, этого не знавших, хотевших от нас всегда только одного: трезвости!.. Мама — та — да, но и то не так все же, как требовал наш — Маринин особенно — свободы рыщущий дух!..

Немецкие слова die Ode, die Wuste, unheimlich, sonderbar, wundervoll, die Hohe, die Tiefe, der Glockenklang, Weihnachten (глушь, пустыня, таинственно-жутко, чудесно, высота, глубина, звук колокола, Рождество), и сколько их еще было с французскими splendeur, eclat, tenebres, naufrage, majestueux, jadis, le reve (великолепие, блеск, мгла, кораблекрушение, торжественный, когда-то, сновидение), и все, чем переполнена первая же книга, дарили двойной смысл тому, что старшие звали "изучением языка". На этом "языке" (сколько их впереди еще было! папа и мама знали французский, немецкий, итальянский, мама — английский) мы отплывали от учивших нас, как на волшебном корабле, потому что каждое из слов было талисманом. Тем заколдованным словом Karmilhahn (Кармильхан), которое — в гауфовской — сказке (откуда я помню только пещеру и край гибели) — спасало, чем же, как не собой? (см. примечание 88) — от этой гибели звуком своих букв, кем-то произносимых, — горевшее, как темный карбункул! А русские слова! Не ими ли так пылало сердце в сказке о Василисе Премудрой, о каких-то тридесятых царствах...

Ими был усыпан путь. Вспоминаются названия сказок: гауфовских — "Карлик Нос", "Маленький Мук", — полновласт но царили они в сердце — моем, младшей, от младшести заснувшей в поздний вечерний час под чтение вслух детям старшим, устав от множества еще непостижных слов, постигши главное "слово" — "Летучий Голландец", главную непостижность, любимую, ее унося или ею уносимая, — в сон.

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 78

…в музыкальной школе Валентины Юрьевны Зограф-Плаксиной в Мерзляковском переулке… — Валентина Юрьевна Зограф-Плаксина (1866—1930), пианистка, ученица С. И. Танеева, педагог, основательница (1891) и первый директор Общедоступного музыкального училища (ныне это Академический музыкальный колледж при Московской государственной консерватории).

Примечание 79

"Кремль" — эта "политическая и литературная" газета издавалась Д. И. Иловайским с 1897 по 1916 гг.

Примечание 80

Тетя — Сусанна Давыдовна Мейн (урожд. Эмлер, ок. 1843—1919, указ. Е. И. Лубянниковой), вторая жена А. Д. Мейна, воспитательница М. А. Мейн. Она же — Тьо. О ней существует отдельный очерк АЦ: Тьо (Сусанна Давыдовна, по мужу Мейн). 45-я параллель: Круг чтения. Литературно-художественное приложение [Ставрополь]. № 13. С. 4—6. См. также: Лубянникова Е. И. Бабушка Тьо.

Примечание 81

Мария Лукинична Бернацкая (в замуж. Мейн, 1842—1868), бабушка Марины и Анастасии Цветаевых по материнской линии. М. Л. Бернацкой МЦ посвятила стихотворение "Бабушке". В 1993 году в ее могиле будет похоронена АЦ. Мать М. Бернацкой — урожденная польская графиня Марианна Станиславовна Ледуховская (около 1819 — не ранее 1846). (Сведения взяты из исследования Е. И. Лубянниковой "Польский след в Борисоглебском. Бернацкие, Ледуховские: мифы и действительность (К вопросу о родословной М.Цветаевой)". Прочитано в Доме-музее МЦ в 1998 г.)

Примечание 82

…отрока Иисуса в храме среди книжников на всем известной картине. — Возможно, имеется в виду картина Якоба Йорданса (1593—1678) "Иисус среди книжников" (1663).

Примечание 83

"Растворил я окно…" — романс на стихи К. Р. (великого князя Константина Романова).

Примечание 84

"Маленький лорд Фаунтлерой" — повесть англо-американской писательницы Френсис Э. Х. Барнетт.

Примечание 85

Сысоева Екатерина Алексеевна (1829—1893) — детская писательница.

Примечание 86

"Божественная комедия" Данте в иллюстрациях Гюстава Доре, два тома: огромных, красных с золотом… — Соответственно описанию АЦ это перевод Д. Д. Минаева, выпущенный в 1874 г. в Лейпциге издателем М. О. Вольфом и повторенный в Петербурге в 1876 г.

Примечание 87

"Мне было девять, Биче восемь лет…" — строки из стихотворения Эллиса "Данте и Беатриче" (опубликовано в прижизненном сборнике поэта "Stigmata").

Примечание 88

…заколдованным словом Karmilhahn… — По шотландской легенде корабль "Кармильхан" с грузом золота затонул у скал Стинфолской пещеры. Он погиб там, где викинги поклонялись языческим злым божествам, и гибель его была следствием кары Божьей, ибо вели корабль люди, продавшие душу дьяволу.

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования