Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 8. НАШ ДОМ

Может быть, этой органической усладой языка объясняется, что я не помню процесса трудностей "изучения" языков? Это было просто вхождение в свой дом, где все узнавалось. О Марине же — и говорить нечего. Ее одаренность была рангом выше моей, она с первых лет жизни — по народной пословице — "хватала с неба звезды"…

Дом, в который второй женой вошла мама, где родились Марина и я, был дан в приданое Д. И. Иловайским — дочери Варваре Дмитриевне, матери Лёры и Андрюши. Дом, обожаемый именно нами, Мусей и мной (Лёра и Андрюша относились к нему прозаически), был не наш. Мы росли в чужом доме. Наследниками были Лёра и Андрюша. Выросши, мы должны были в будущем его покинуть. Этим был символически подчеркнут Маринин и мой рок: бесприютность — снежное поле — бездомность...

С улицы (в Трехпрудном переулке, меж Тверской и Бронной) — № 8, одноэтажный, деревянный, крашенный — сколько помню его, с 1897 года — коричневой краской, с семью высокими окнами, воротами, над которыми склонялся разлатый серебристый тополь, и калиткой с кольцом; нажав его, входили в немощеный, летом зеленый двор; мостки вели к полосатому, красному с белым парадному, — над ним шли антресоли.

Под антресолями со стороны двора — низкие комнаты: передняя, столовая, бывшая девичья и спальня. Огибая справа заднюю сторону дома, тянулись мостки к ступенькам черного хода. Другой их конец наискосок через двор вел к кухонному флигелю. От него шел, соединяя его с торцом дома, закоулок двора, заросший желтыми акациями и тополями, кончавшийся у высокого дощатого забора колодцем "домиком" с ручкой для качанья воды. Затем он заглох, и в жизнь нашу вступил водовоз; открывались ворота, заливалась лаем собака, громыхали колеса, плескалась вода из бочки, зимой похожей на обледенелый зaмок. Параллельно задней части дома — длинный сарай, за ним погреб, собачья будка и высокий тополь, граничившие с черным ходом флигелька. Там жила семья Андреевых, там мы не бывали.

В маленьких сенях черного хода — пусто. Там — лишь дверка в чулан, — в чулане живут керосин и воронка. Две толстые, обитые клеенкой и ветошью двери ведут в дом.

Уже сорок лет — со дня, когда я в последний раз в него вошла. Его давно нет. Мне чудится, что вторая, внутренняя дверь имеет в себе квадраты стекла. Какая-то из них — кажется, наружная — издает всегда одну и ту же жалобную ноту; она лишь бывает длинней, если идешь медленно, и короче, если зевок двери краток. В маленьких, теплых сенцах — темно, на столике — керосинка, на ней широкая белая эмалированная, с голубыми прожилками и с дырочками для пара кастрюля, в одном месте изогнутая "носиком". От нее знакомый запах подгорелого молока. Налево — дверь в бывшую девичью; там — комод с отделениями для круп, кофе, чая, сахара. Далее, пройдя, столик с керосинкой, — узкая маленькая дверка в коридорчик, ведущий в спальню. Эта дверка чем-то обита и внизу шуршит, как стариковские туфли. Она не похожа на дверь. Вплотную к ней — подножие лестницы в антресоли. Коричневая, крашенная масляной краской дверь помещается на высоте трех ступеней, но она обычно раскрыта. Напротив нее — высокие белые двухстворчатые двери в залу. Зала — угловая пятиоконная комната, очень высокая, как и все фасадные комнаты. Когда из рук кого-нибудь из нас улетает воздушный шар, красный или зеленый, пахнущий резинкой (когда тронешь его, он прилипает к пальцу и издает тонкий, легкий, отпрядывающий звук) — приходят горничная или дворник с половой щеткой и со стула достают (под движение наших сложенных в мольбе и страхе рук: вдруг лопнет!) тычущееся об потолок сокровище.

В зале — рояль и два зеркала между окон на улицу. Узкие, высокие, с подобием столиков-полок. По наружным стенам — филодендроны в кадках. В наружном углу — полукруглый зеленый диван; его выемка глубока и уютна. Спинка его — из трех полуовалов, пружинная, как и сиденье, окаймлена выгнутыми ободками орехового дерева; выпуклая резьба — гирлянды.

На белых с золотом обоях, меж вторым от угла окном и буфетом, высоко висит над залой в раме красного дерева портрет. Молодая женщина нежной и приветливой красоты смотрит с полуулыбкой. Голубой шелк корсажа, роза, волна каштановых волос, удлиненный овал лица, большие карие глаза, тонкий очерк носа — что-то от оленя, от лани в пугливом — нет, победном! — и все же застенчивом очаровании. Это — Лёрина и Андрюшина мама. Молча смотрит она на жизнь оставленного ею дома, на нас, на наши, ей на смену пришедшие, дни. Вечером, вбок от нее и ниже, загорается матовый шар стенной, на бронзовой ножке, лампы.

Тогда портрет погружается в полутьму.

Вправо в зале — две двери: одна — в низкую столовую, где круглый стол и самоварный столик с желтой медной доской; окно; на стенах репродукции с картин Рафаэля — Христос на руках Матери и Иоанн Креститель. Они в круглой, черной раме. Напротив — большая картина: ивановское "Явление Христа народу" (см. Примечание 89). Позднее мы видели его оригинал в папином Румянцевском музее.

Меж дверей столовой и парадной передней — зеркально блестящая кафельная печь; другая возле рояля. В передней зеркало, вешалка и ларь (все — желтое). Но волшебность передней — не в них: правая стена ее не стена, а тонкая стенка, в которой ходит раздвижная красная (металлическая) дверь; за ней узенькая комнатка; там сундуки Лёриной мамы. Когда мы увидали видения этих вещей? Это были видения: веер, гнувшийся в руке, перья как сам ветер; застежки, ожерелья, брошки, сверкавшие, как тарусские камни с кристалликами; туфельки с каблуком столь высоким, что по высоте он равнялся сказочно-маленькой ступне, — туфли Сандрильоны!..

Шелк, кружева, меха. (Наряды, бальные, сброшенные Золушкой под бой часов полуночи...) Теперь — это Лёрино приданое, и его сушат весною во дворе.

Парадная дверь меж зеркалом, вешалкой и ларем вела ко второй, наружной — через ступень, о которую я, сколько прожила в отцовском доме, всегда спотыкалась. Думаю, и Муся тоже. По близорукости. Эта последняя "холодная" передняя между дверями была просторна и по обе стороны имела шкафы-кладовки, где жили совсем необычайные вещи, обожаемые равно и нами, и Андрюшей; я их не помню и, ошибаясь, быть может, в их названиях (но не ошибаясь в их сущности), произвольно их назову. Это было то, что выжил из себя дом, не нужное ему ни в какой момент дня, но к неведомому моменту — живущее. Может быть, что-то медицинское в картонках, формалиновая лампочка; фонарь, сломанный; какое-то колесо; трубка, поршень; таз. Мне кажется, там пахло нежданно, соломой, лекарством? Всегда наспех, урывками — уж звали — удавалось увидеть, унюхать — и уже расставание! Так в сарае (куда раскрывались ворота) жили санки: настоящие, для коня. Разве от этого не горело сердце? Я до сих пор за них (санки без коня!) люблю наш давно исчезнувший дом.

Налево дверь из залы вела в гостиную (одно время в ней стоял и папин письменный стол). Тогда следующая комната (обе имели по два окна на улицу) звалась "мамина гостиная". В первой за залой комнате (зала и две гостиные; гостиная и кабинет шли анфиладой) по углам были вогнутые блестящие кафельные печи и два гарнитура гостиной мебели — были ли они Варвары Дмитриевны — или мамины? Это нацело отвергает Лёра (1963 год). Не настаивая на своей правоте, оставляю написанное, как его сохранила память.

Перед каждым диваном, окруженным креслами, — думается, они были круглые или овальные, — стоял стол, покрытый бархатной скатертью.

Цвет одного из гарнитуров темно-красный; другой мерещится мне пепельно-зеленоватым; таким образом, в одной комнате получалось как бы две гостиных; ковер на полу, стоячие лампы с затейливыми стеклянными абажурами, вазочка для визитных карточек. Два высоких круглых столика с пятисвечными канделябрами; меж окон — полукруглое трюмо с отодвигавшимися вбок подставочками для подсвечников.

Зеркало отражало висящую с потолка люстру — свечей на двенадцать, помню радужные огоньки хрустальных подвесок. (Две из них, присланные мне лет пять назад Лёрой, до сих пор радуют глаз, даря игру света и цветов, сиявших в доме, которого давно нет.) В углах на белых круглых колоннах-постаментах — бюсты греческих богов.

По стенам — картины в золотых рамах, главным образом мамина работа, копии пейзажей — высокие деревья, Шильонский замок, морская даль. Муся и я больше всего любили маленькую картину: лунная ночь, снег, следы на снегу, вдали — смутное очертание деревни, и на тропинке — волк, в профиль, крадущийся к деревне...

Следующая комната, где стены были почти сплошь заняты рядами книжных полок, снизу доверху, и маминым книжным шкафом, — была угловая, очень холодная. Сидя за своим маленьким письменным столом, мама зимами держала ноги в меховом мешке. Высоко — в раме — голова Зевса (см. Примечание 90). Ниже — филин на ветке. И фасад (колоннада) будущего папиного Музея. Я любила, залезши под огромный папин письменный стол, рыться в его корзине для ненужных бумаг, рисовать на них. На стене резная овальная полка с севрским и саксонским фарфором. Низкий, пузатый пепельно-зеленоватый диванчик и тяжелые низкие мягкие кресла, сплошь крытые тем же штофом. Ковер — во весь пол: серый, и по нему вязь желтоватых листьев.

Спальня — квадратная, низкая, два окна по правой стене (в длинный узкий уголок двора с молодыми акациями и колодцем у забора); и одно окно напротив двери из кабинета; из него видны косая линия мостков, кухонный флигель и сарай. На окнах — темно-оливковые, с ткаными — по светлей — цветами и помпонами, по моде тех лет, занавеси висят по бокам, иногда подобранные в петлю — тогда в комнате светлее; иногда — прямо, умеряя свет; сверху висит третья, поперечная, занавеска — и весело смотреть на узор помпонов: прямо по небу, по облакам. Зимой они склоняются над морозными пальмами и хрустальной игрой холода, и уютно жить в доме! (Как живет в конуре, без печки — Барбос? Неужели ему не холодно? За то и жмем мы его лапу, когда в шубках бежим во двор, треплем, обнимаем, греем! И с упоением смотрим, как он грызет кости, хлебные корки, которые мы тащили ему. От еды — мадемуазель сказала — теплее!..). И — игрушечный прямо! — папин "шапокляк" выскакивает сам из себя — вверх, а потом опять плоский!

Блестит… Как отражение огонька в луже! Выскочит — и станет цилиндром! Ударить его — и он как тарелка… Направо, меж окнами — комод с зеркалом. В первом ближнем к кабинету углу — дедушкин шкаф, глубокий, низкий, шкатульчатый. В нем, под одеждой — кожаная картонка с папиной треуголкой (когда он в парадном мундире едет куда-то по делам Музея); еще какие-то картонки, там же, занимая поперек всю левую часть дна шкафа, живет панорама. В шкафу пахнет особенно, чем — не сказать: так, наверное, пахло всегда — в старину. Дальний угол правой стены занят умывальником: он широкий, шкафчиком, с мраморной доской лежачей, и другой — стоячей; в нем раньше был кран, но сейчас умываются в большом фарфоровом, белом с синими цветами, тазу, из такого же кувшина; иногда в кувшине льдинки. Под окном, налево от умывальника, сундук; в левом углу — икона с красной лампадкой. По левой стене, головами к ней, поперек комнаты, — сдвинутые рядом кровати; с маминой стороны — столик, где часто вечером горит ее фарфоровая, белая с цветами, столбиком лампа с зеленым стеклянным абажуром. На стене — бабушкин портрет (см. Примечание 91), в год смерти, в ее двадцать восемь лет. Она умерла моложе, чем Лёрина и Андрюшина мама. Темные глаза с тяжелыми веками мягко и печально глядят на нас.

Рядом с маминым столиком — маленькая дверка; за ней — коридорчик, узкий, темный. Мерещится мне сейчас, что между дверью в кабинет и дверью в коридорчик была — лежанка; но на ней никогда никто не лежал, и, может быть, от этого я ее плохо помню. А может, ее и не было? Но наверняка была — и стояла затем у меня, наверху, десятилетие спустя бабушкина кушетка, обитая светло-оливковой плотной рисунчатой тканью, у?же к ногам и шире — где голова, с крутой спинкой. На ней бабушка лежала, читая один из томов только что вышедшего тогда собрания сочинений Пушкина. Задремав, она уронила его. Проснулась от стука книги, пошарила рукой, не достала. Встав, обшарила все кругом. Она была совершенно одна в комнате, и никто не входил. Книги она не нашла — так и стояли у мамы все книги этого собрания пушкинских сочинений, за исключением третьего тома. Мама не была суеверной, даже вольнодумной немного. Мы слушали ее рассказ так строго, как она передавала этот факт.

Справа и слева в коридорчике было два шкафа, и над левым — еще шкафчик, в стене. Далее, по левой стене, — ощупью рука находила оклеенную обоями дверку в уборную. Водопровода в доме не было (как и электричества, проведенного в дом лишь много лет позднее, после мамы, в годы уже девичества). Но была ручка, которую меня учили тянуть и которой я лет до семи боялась: она вызывала резкий шум воды сверху, из бака, куда ведрами наливали воду. Дернув, я в ранние годы — в холодном поту испуга — убегала. В кратком, но бурном реве воды, невидимой, за мной кто-то гнался, кривляясь (гномы!). Нет, каждый раз кто-то новый. И я ликовала, опережая гонящегося, вылетая через маленькие теплые сени — в светлую залу или наверх, к Мусе и Андрюше (они никогда бы меня не утешили, а я у них и не искала защиты). У нас, детей, нежности друг к другу, ласки — не было, она казалась смешной; мы все дразнили друг друга. Была ли одна Муся заводилой тут? Главной — может быть — по властности и лукавству своей природы. Она избегала, чтобы ее целовали, — была резка, недоступна. Но и в Андрюше была, в его некоей угрюмости, в застенчивости и привычке дразнить — грубоватость. Было ли бы это, будь жива его мать? Мама любила его очень, когда он был маленьким; но, промечтав тщетно о сыне, — этого, неродного, она не сумела воспитать счастливым. Она была и к нему также очень строга; вспыльчива, кричала; читала нотации, ненавидела ложь, требовала мужества. Было тяжело, конечно, — как и нам, далее, через годы, в отношении своих детей. Но тогда мы обе — Муся и я — этого не ощущали. Мы любили маму, понимали, не осуждали. Она нас — не гнула, то есть не ломала: мы гнулись и выпрямлялись...

Волшебное существо — лестница! Она живет в доме не похожей ни на кого жизнью. И с чем сравнить уют широких перил с выточенными перекладинами, стоящими как две бутылки — одна на другой, с блюдечком посередине…

Они — такие родные! Душа лестницы — это бег. Он пролетает по ней с утра до ночи вверх и вниз и не знает утомления. А тело лестницы стоит уютной шкатулкой, отдавая свои ступени — под счастье — бежать. Лестница — это спутник детства, его радостей и плача! Сколько моих слез (убегая от обидевших старших детей — к маме) видала ты, сколько радости лететь вечером к маме делать "курлык", смотреть панораму, слушать рояль, бегать под него по анфиладе высоких комнат и — низкой спальней и коридорчиком, мимо шуршащей двери — опять в залу! Но "верх", где мы жили и куда уводила нас лестница, коричневая, как весь наш дом, был особым, другим миром. Внизу было холодно зимами, наверху — тепло. Жарко. Низкие комнаты с веселыми обоями, полом, крытым узорчатым коричневым линолеумом, небольшими окнами в небо и тополиные ветки, то ясные, пахучие, то в длинных одуванчиках инея.

Напротив лестницы — Лёрина квадратная комната. Она — над спальней и выходит двумя окнами в уголок двора, где акации и колодец, а одним — на мостик в кухню; только это глубоко внизу. Отсюда, как из Андрюшиной и наших комнат, близко видны голуби и слышно их курлыканье.

Налево от двери — Лёрин книжный шкафчик с зеркальными створками; направо — диванчик, кресло и стол. Тут Лёра рисует цветы. В Новый год здесь стоит в кадке елка — подрезанная, чтоб войти под низкие потолки.

В Андрюшиной комнатке — кровать, над ней — портрет его мамы, в овальной раме, и столик; за ним он учится; рядом, напротив перил, окаймляющих спуск лестницы, — дверь в проходную двухоконную комнатку, за которой — собственно детская — длинная, с тремя окнами; два с видом на сарай, крыши домов к Тверской и купол Палашевской церкви (см. Примечание 92). В глубине по торцу — окно в серебристые тополя.

Там стоит моя кроватка; Мусина — по той же стене, но ближе к двери. Меж ними — выступающая, белая с синим, блестящая кафельная печь.

Что еще есть в детской? Не помню. Вид ее будущих лет, после мамы, затмевает мне память. Но одно цветет нерушимо — сердце детской: висячая лампа над столом недалеко от моей кроватки. Простая; стеклянный резервуар, в нем зеленое керосиновое море. Оно мутно сияет и плещется, когда лампу тронешь рукой. Горелка, стекло и круг, плоский, над ними. От дырки в нем на потолке золотое пятно. От горящей лампы пышет свет, жар. Лампа плавает в воздухе, как волшебная рыба. От нее убегает темнота. И за вещами всюду вспыхивают их тени. Мусина рука тянется к книге — читать…

А рядом — зрелище черного хода соседнего двора. Из окна Лёриной комнаты, бывшей моей детской, — наружная лестница, где в сумерках женщина в темной шали несла воду, желтый свет в окошке кухни (отдельного флигелька); длинный низкий флигель, где жила семья Андреевых, нам малознакомых; цепной пес в своей глубокой будке под тополями.

И помнится мне в нашем зеленом дворе та пора весны когда уже после дней цветения в траве желтых цветов — стоячей мохнатой мягкой метелочкой — появлялось столько же легких и пышных шариков которые, сорвав, не знаешь, на что дивиться: на белое ли молоко (нам говорили — ядовитое) стебля, на ровную ли круглость — вот-вот облетит! — пушинок цвета пыли? Чем-то они напоминали мыльные пузыри. Мы начинали дуть на пушистые шарики. Оттого они назывались одуванчики. Пахло тополями. У старых стволов из земли выбивались молодые побеги.

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 89

"Явление Христа народу" — картина художника А. А. Иванова (1806—1858), другое название — "Явление Мессии", которая создавалась им двадцать лет, в 1837—1857 гг. Дар императора Александра II Румянцевскому музею. Для этой картины в 1913 г. архитектор Шевяков при перестройке здания возвел второй этаж
с верхним светом ("Ивановский зал"). МЦ и АЦ, бывая там в годы директорства отца, не раз видели ее. Сейчас картина находится в Русском музее в Санкт-Петербурге.

Примечание 90

…голова Зевса. Ниже — филин на ветке. — См. об этом в поэме МЦ "Чародей".

Примечание 91

…бабушкин портрет… — Имеется в виду М. Л. Бернацкая.

Примечание 92

…купол Палашевской церкви... — Большой и Малый Палашевские переулки одно время назывались Рождественской улицей по церкви Рождества Христова в Палашах, построенной в 1573 г. и просуществовавшей до 1935 г.

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования