Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 9. ТАРУСА. ПРАЗДНИК У ХУДОЖНИКА ПОЛЕНОВА. НАШЕ ЛЕСНОЕ ГНЕЗДО. ЦАРСТВО ТЬО. ДОМ ДОБРОТВОРСКИХ

Летами мы жили в Тарусе, куда мы ездили всем домом с Курского вокзала до Ивановской станции (Тарусской); и оттуда семнадцать верст по невероятной (обрывами, то грязной, с глубокими колеями, то песчаной) дороге — до парома.

Через Оку, за которой виднелась Таруса (позже — до станции Ока и оттуда пароходом). Так же рано запомнилось слово "Поленово" (см. Примечание 92), неотделимое от на закате мерцавшей розовым огоньком церковки села Бёхова (см. Примечание 93), за Окой. Там жил папин знакомый художник, Василий Дмитриевич Поленов.

Нашу поездку туда помню глуше, чем должна была помнить Марина, которой в то время было лет восемь. Помню волнение от чужого, полного их, неведомой нам жизни, дома; от лиц, имен, голосов большой семьи (мы и в Москве жили обособленно, редко бывали в гостях), от запахов и вещей чужих, влекущих комнат. Поляны, почти такие же волшебные, как вокруг нашего лесного обиталища за Тарусой, шум высоких крон деревьев, смена солнца и луны над ними и серебро Оки за ветвями. Деревянный шкафчик на повороте лесенки, откуда нам вынимал и дарил, каждому по одному, — этюдики (стояли стоймя, как книги) полный, полуседой, уютный Василий Дмитриевич. Помню дочек его Маришу (см. Примечание 94) и Олю (см. Примечание 95),  наших с Мусей однолеток, и маленькую рыжекудрую Наташу (см. Примечание 96).

Праздник. Гости были приглашены принять участие в клейке фонарей (см. Примечание 97) из цветной бумаги — для иллюминации — на приз. Жюри был Василий Дмитриевич. Первый приз взяла мама, но если Марина нигде не упомянула о том, что было изображено на мамином фонаре, — то я лишь с неуверенностью назову будто бы в тумане памяти — силуэт женщины — на фоне каких-то гор, лесов, рек?

К часу иллюминации я была сонная. Помню взрывы золотых и цветных ракет, золотистое вертящееся рассыпающееся колесо, точно завившиеся ветви осенних берез, среди которых она рассыпалась, зажигая их расплавленным заревом волшебного ночного пожара. Цветные луны, полумесяцы, овалы и квадраты (светящимися колодцами) гирлянды фонарей меж листвы, распахнутые в ночь окна с высунувшимися головами гостей и огромный костер, горевший вслед нам, отъезжавшим, освещавший поляны, купы деревьев, великаньи корни сосен, преграждавшие путь, круто изгибавшийся, колеистый, темневший… Качало и трясло, как на море, колеса тарахтели, спускались, проваливались в шумевшую ветками ночь. Я еще слышала Мусин голос — и мамин ответ, но слова падали мягко, как в воду, — я спала.

Едем шагом, в гору — тяжко,
В сонном поле — гром…
Ася, слышишь? Спит, бедняжка,
Проспала паром!
Впереди Ока блеснула
Жидким серебром…
Ася глазки разомкнула,
— "Подавай паром!" (см. Примечание 98)

Таруса. Маленький городок на холмах, поросших березами, на левом берегу Оки. Яблочные и ягодные сады. Две церкви — собор на площади (там же бывает — ярмарка) и Воскресенская церковь — на крутом холме. (Это — на полпути к даче, где мы живем.) Под церковью, красной с белым, — на другом холме — часовенка — точь-в-точь как на картине "Над вечным покоем" (см. Примечание 99).

Дороги — песчаные и кремнистые; разлив тропинок. Идя домой от Тети или Добротворских (см. Примечание 100), два родных дома в Тарусе, нагруженные яблоками, сливами, вишнями и крыжовником, мы подбираем сверкающие, как от папиного Музея, камешки. Но папины — гладко горят, мраморные, а эти — в них, как звезды, вкраплены горящие искры, выпуклые.

Считаем, у кого больше и у кого больше горения на острых кусках камней. Мама тоже собирает. По дороге — пересекает ее ручей — родниковая вода: "как хрусталь". А о камнях мама говорит: "кристалл". (Это — разное, но от этих слов — холодок счастья в груди.) Вечер. Тот конец Оки (мы идем высоко над нею) — в синей дымке. Небо над водой лиловое, от месяца — струи серебра. А другой конец речной ленты — в ржавом золоте, в золотых перьях облаков; и это еще беспокойное, но уже успокаивающееся закатное небо опрокинуто в зелено-алом, быстро гаснущем лоне вод... Мы вертим головы то назад, то вперед — нельзя оторваться и невозможно решить, что лучше.

Мама и мы пылаем мучением восхищенности не менее, чем пылает Ока. Это — как панорама… И мы уже делим: Мусе — этот конец Оки, мне — тот.

На почти зеркальной полоске воды посередине — силуэт лодочки. И с нее, далью потушенный, как вечерняя синева позади, — голос доносится: "Чудный месяц плывет над рекою..." Каждый раз, как этот мотив начинается (и еще мамино "Не для меня придет весна…"), в носу начинает щипать, как от фруктовой шипучки. Я знаю, что у Муси — тоже, и я боюсь на нее посмотреть, чтобы не заплакать.

"Чуд-ный ме-сяц плы-вет на-а-а-ад ре-ко-ю..." (см. Примечание 101)

Когда мы подходим к подъему на нашу длинную гору — она темная, как дубрава у замка Рингштеттена из "Ундины" (см. Примечание 102).

Жутко. На болоте, далеко, кричит коростель.

Часть апреля, май, июнь, июль, август, часть сентября — сколько дней, сколько утр в нашем гнезде меж тополей, берез, ив, кустов бузины и черемухи, столь густой чаще древесной, что прорубали ее, чтоб с балкона виднелась Ока, протекавшая под горой влево — к Серпухову, к Бёхову — справа — к Велегожу, Алексину.

Дачу мы снимали у города, много лет подряд.

Простенький серый дощатый дом под ржавой железной крышей. Лесенка с нижнего балкона сходит прямо в сирень. Столбы качелей; старая лавочка под огромной ивой еле видна — так густо кругом. В старом высоком плетне — калитка на дорогу. Если встать лицом к Оке, влево — грядки, за ними — малина, смородина и крыжовник, за домом — крокетная площадка. Перед балконами (один над другим, столбиком, верхний — наш, детский, доверху продолжен перекладинами, чтобы не упали) — площадка меж четырех тополей; между двух из них — детские (я уже тоже перестаю качаться на них) — качели. А настоящие качели — между четырех орешников, носящих наши четыре имени: Лёра, Андрюша, Муся и Ася.

Внизу, под дачей, — пески, Ока, луг. Позади дачи — "большая дорога" — молодым леском выход в поле. Справа от дачи, если лицом к Оке, — "старый сад" — поляны одичалых яблок, кислейших. Мы, дети, их подбираем, режем, нижем на нитки и сушим. Есть их — почти нельзя. Вся усадьба, некогда звавшаяся "Песочное" (см. Примечание 103), — часть когда-то большого имения Нефедовых. Их деревня Пачёво — далеко за полем, куда ведет "большая дорога" (в отличие от сети троп, бредущих по лесу и кустам). Пачёвская долина — волшебные дубравы с высохшим руслом речки — вожделенная цель прогулки, почти не по силам мне (Муся одолевает все). Туда можно полем и через хвойный скат, и тогда мимо хижины угольщика и высоких лиловых цветов (стержень — дудка), мимо огромных сосен и лугом — домой; или, начав с луга, сосен, угольщиков и дудок, — в заколдованную тишь Пачёвской долины (деревня где-то вверху, за деревьями) и по сосновому холму, вверх, полем — домой. "Лесной Царь" — "Кто скачет, кто мчится" — будто это было в Пачёвской долине (см. Примечание 104).

Желтый самовар на столе, ватрушки, белые чашки с голубым ободком, кувшины сирени, жасмина, варенье, сливки, уют. Гудки парохода. Деревья, грибы, купанье, грозы... ? Жара.

Полноценнее, счастливее детства, чем наше в Тарусе, я не знаю и не могу вообразить. Водила нас мать и сама ходила в холстинковых платьях, в дешевых (с "ушами", на резинке, по-деревенски) башмаках. Ни Муся, ни я не любили "хороших" платьев и, надевая их — в гости, злились. Но ради того, чтобы идти к Тете (Тьо), — мы их терпели. Шли туда обычно — семьей или мама с нами, тремя младшими детьми.

Играть, шуметь, бегать, драться — у Тети было нельзя, и за столом надо было сидеть очень чинно. Но весь быт Тети был так уютен, наряден, красив, особенен, — что мы любили ходить к ней. В нашей даче, кроме рояля, все было почти по-деревенски просто. У Тети были ковры, чехлы на мягкой мебели, дорогие сервизы, занавесы, шкаф-часы, игравший, как оркестр (дедушка купил их за тысячу рублей золотом).

За столом подавала прислуга в белой наколке, тарелки были нагретые, перед прибором каждого из нас всегда ждала коробка шоколадных конфет с "серебряными" или "золотыми" щипчиками. Бульон подавали в толстых чашках; для нас — жарили цыплят. Чай пили на веранде с резными украшениями, на белоснежной скатерти. Нас ждали отборные яблоки, варенья и сладкие блюда. Сад у Тети был расчищен; клумбы с цветами, песок. Липовая аллея, кусты ягод — как на картинках. Она держала несколько человек прислуги, но не на себя лишь тратила: много помогала кругом.

Иногда Тетя готовила и сама, сердито гремя посудой, тогда мы ели чудные швейцарские кушанья.

Но самой большой достопримечательностью — важней всего этого (и синих с золотом бокалов с мятной водой, подаваемых за столом — полоскать рот после еды, с глубокими блюдцами — сплевывать туда), важнее вида на Оку с крыши дома, куда вела лесенка; даже важнее белого пса "Лебеди" (как его звала Тетя) и трех кошек: тигровых — Мити, Миши и Катиши, и вывезенного из Крыма пестрого кота, le Тartare (татарин, фр.) — была сама Тьо: зиму и лето в белых фланелевых балахонах с оборками, маленькая, толстая, с подобием (крошечного!) шиньона с наколкой на седеющей голове, в дедушкиных черепаховых очках на кончике носа (что она не видит в них, до нас не доходило) — видимо, от пиетета к памяти "Alexinge", как она выговаривала сокращенно "Александр Данилович".

Все в доме было полно дедушкой: в глубокой полутемной спальне его увеличенный портрет в пальто и шляпе, с сигарой в руке (больной уже, худой, старый), его книги, его картины, его карманные часы, его фонограф, в котором, на одном из валиков, похожих на его манжеты, после чьего-то пения раздавался — шипеньем и рокотом — голос дедушки: "Браво... браво..." Тьо душила нас в объятиях, закармливала, задаривала и без конца рассказывала — о прошлом.

Уходить от нее было тяжело, хоть и шли на свою свободу.

Об Андрюше не знаю, но Мусе и мне было обидно, что у Добротворских к чудачествам и расточительности Тьо относились с насмешкой.

Со стороны матери у нас не было — кроме дедушки — никаких родных, то есть если и были — дедушкина сестра, Камкова, и ее родные или — где-то — Бернацкие, но мы ничего не знали о них. Со стороны же отца мы в детстве знали семью Добротворских, земского тарусского врача, Ивана Зиновьевича (дядю Ваню), высокого, синеглазого, застенчивого и немного добро-насмешливого; жену его — Елену Александровну (см. Примечание 105), полную, седую, круглолицую, краснощекую, всегда улыбавшуюся, но с каким-то приглядывающимся взглядом, от которого нам — Мусе и мне — было не по себе. Она очень любила Лёру, маму и нас — меньше.

Лёра и Андрюша чувствовали себя у них в Тарусе как дома, мы — нет. Дети их, как и дети Иловайских (см. Примечание 106) и их тоже было две дочери и один сын, были много, на десять и более лет, старше нас: темноволосая, с завитой челкой и насмешливыми карими глазами навыкате студентка-медичка Надя (см. Примечание 107), подросток Люда (см. Примечание 108), добродушная, рыжеволосая, зеленоглазая, и непомерной высоты и худобы студент Саня (см. примечание 109), тоже рыжий, красивый, бледный, до того застенчивый, что, вероятно, очень от этого страдал. В его — редкие — приезды к нам я помню одну странную нашу возле него игру: мы брали из детской наших крошечных (менее вершка высотой) белых фарфоровых куколок (вернее, человечков и зверюшек) и, ползая у ног севшего на стул и не знавшего, куда деть длинные руки и ноги, Сани, мы наслаждались созерцанием контраста величины его — и белых крошечных куколок. Бедный же Саня, не понимая, что мы возле него на полу делаем, совсем терялся: привставал, улыбался, нагибался к нам, пока мать или гувернантка не прогоняла нас в детскую.

Зимой мы видели Добротворских редко, летом — в Тарусе — часто. Их дом, наверху главной, сходившей к собору улицы — большой, серый, с резными украшениями окон, с балконами, уступами железной крыши, с цветными стеклами окон парадного хода (или дверей?) — был уютен, приятен, гостеприимен (см. Примечание 110). Густой заросший сад, липовая аллея, площадка крокета, гамак. Поляны яблонь, груш, слив, ягодник; веранда, где вечно кипел на столе самовар, жужжали над вазочками с разнородным вареньем и медом осы, сладкие пироги, ватрушки — и особенно любимые ржаные сдобные лепешки, которые пекла на сметане пожилая ласковая Катя, многолетняя помощница Елены Александровны.

Светлые комнаты (дом был с мезонином) с особыми запахами, с кафельными печами, лежанками, со звонким боем часов, с расстроенным старинным фортепьяно, на котором никто не играл. Иван Зиновьевич, добрый гений уезда, безотказно едущий в любую погоду к больным, — крупный, уютный, с говором на "о", с всегда прямо глядящими синими глазами — сходит по скрипучим ступенькам во двор, где его ждет лошадь. В ослепительной жаре пряно пахнет ромашкой. Гуси и утки отдыхают в тени под сиреневыми кустами.

Огромный, рыжий, гроза входящих во двор, цепной пес Барон громыхает цепью...

У Добротворских была большая лодка-ялик (у нас — маленькая плоскодонная), и — всегда нежданно — они заезжали за нами на нашу (мы снимали ее у города) дачу, в полутора верстах от Тарусы вверх по течению. Причаливали, кто-нибудь шел к нам вверх по крутой, заросшей березами и кустами горе. Или просто звали криком с реки.

Ясные дни — светлые вечера — юность и детство — неторопливо идущее время — как хорошо это было, каким маленьким земным раем это предстает мне теперь...

...И была еще — радуга! Она наставала — внезапно, появлялась нежданно, и в ее незваности, в забвенье о ней была тайна. Она взносилась над московским двором и ниспадала в верхушки тарусского леса, всегда неполная, склоненностью своего отрезка лишь намекая на то, какая она вся, но, кажется, всему детству не удалось ее увидеть в ее совершенстве. А если на миг ее плавный верх венчал вечерние облака, то следующее мгновенье затуманивало ее дымным золотом тучи, и виденье таяло в детской душе, как утихающий звук песни. Но если кто-то отваживался обуздать восхищение, измерить радугу любопытствующим глазом, запомнить ее цвета (то, что не удалось в тот раз словить, как лиловый цвет ее верхней дуги, наружной, переходит в розовость, та — в огненность, пламенность — в желтизну, и как желтое, слившись с встречающей синевой, становится сияющей зеленью), — ум переставал понимать, синева вдруг оказывалась тонущей в первично лиловом, которое было сверху дуги, а очутилось снизу; в глазах, в голове делалось круженье бессилья, и начать снова попытку измерить сияние не было сил. Ты стоял, потерявшись, под небом, которое плыло и менялось, а радуга блаженно покоилась в своей невесомости, и безукоризненная правильность ее склоняющегося очертания уже таяла.

Но была еще добавочная радость в появлении радуги: вера в няней сказанное — радуга означает, что больше не будет дождя. Мы, те же мы, которые прыгали под дождем, наслаждаясь им, как сухая земля под нами, встречали радугу как сообщники и кричали в нее пронзительно, как спуская с лука стрелу: "Не будет больше дождя, не будет!" Но уже нет и радуги — где же она была? — как слабое эхо Пачёвской долины, еще розовело, синело легкой струей над елью старого сада, но уже не было ни сиянья, ни очертания сиянья, одна память сердца и глаз о еще раз утраченном — и когда же оно придет вновь?..

...А пока мы наслаждались плодами лета — у бедного отца нашего шла страда: в уральских ломках обнаруживались неудачи, добываемые с великим трудом залежи камня часто оказывались в трещинах или с песчаными прослойками, непригодными, приходилось относить их ручным способом в сторону и заново углубляться за чистой породой. В таких исканиях шли иногда недели, а летнее время, в этом труде драгоценное, проходило... Но отец духом не падал, твердо веря в начатое дело. Отголоски этих забот доходили до нас из постоянных деловых бесед родителей.

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 92

Так же рано запомнилось слово "Поленово". — Усадьба до 1931 г. носила название "Борок" (с 1991 г. — Государственный мемориальный историко-художественный и природный музейзаповедник В. Д. Поленова). См. упоминание о ней в очерке МЦ
"Черт" (МЦС. Т. 5. С. 34).

Примечание 93

…церковки села Бёхова… — Речь идет о церкви Живоначальной Троицы, которая находится в Тульской области, в полутора километрах от Музея-заповедника "Поленово". См. упоминание о Бёхове в очерке МЦ "Черт" (МЦС. Т. 5. С. 34).

Примечание 94

Маришу и Олю. — Мария Васильевна Поленова (в замужестве Ляпина, 1891—1976), с 1924 г. в эмиграции в Париже. Художница, известная своими прикладными работами.

Примечание 95

Ольга Васильевна Поленова (1894—1973, указ. Е. А. Поленовой) — играла в домашнем театре в Поленове; училась на историко-философском факультете Высших женских курсов в Москве (1915—1919), театральный режиссер, работала с детьми.

Примечание 96

…рыжекудрую Наташу. — Наталья Васильевна Поленова (1898—1964, указ. Е. А. Поленовой), училась во ВХУТЕМАСе, художница, член театральной секции МОСХа, играла в домашнем театре.

Примечание 97

…принять участие в клейке фонарей… — Об этом подробно рассказано: Цветаева В. Записки (глава "Натальин день в Поленове", с. 154—155).

Примечание 98

"Едем шагом, в гору — тяжко…" — из стихотворения МЦ "Паром".

Примечание 99

"Над вечным покоем" — картина И. И. Левитана.

Примечание 100

Добротворские — имеется в виду семья Ивана Зиновьевича Добротворского (1856—1919, указ. Е. М. Климовой), мужа двоюродной сестры И. В. Цветаева. Сын священника, земский тарусский врач, был членом Городской думы Тарусы. МЦ называет его "свойственник отца" (МЦ. Неизданное. Сводные тетради. М., 1997. С. 152). См. о нем также Цветаева В. Записки (глава "Земский врач", с. 152—
154).

Примечание 101

"Чудный месяц плывет над рекою…" — романс на слова и музыку А. Денисьева.

Примечание 102

Рингштеттен — замок, расположенный у истоков Дуная; упоминается у В. А. Жуковского в поэме "Ундина".

Примечание 103

…усадьба, некогда звавшаяся "Песочное"... — Располагалась над берегом Оки близ Тарусы. Не сохранилась. В советские годы на том месте была танцплощадка Дома отдыха им. Куйбышева.

Примечание 104

Об усадьбе И. В. Цветаев писал Д. И. Иловайскому 21 августа 1897 г.: "Законтрактовавши эту усадьбу на 5 лет, до 1903 г., мы рассматриваем ее как свою и на ближайшие годы в этом отношении спокойны" (цит. по: Лубянникова Е. Бабушка Тьо. С. 21).

Примечание 105

Елена Александровна Добротворская (урожд. Цветаева, 1857—1939, указ. Е. И. Лубянниковой) — двоюродная сестра И. В. Цветаева. В письме от 29 марта 1904 г. И. В. Цветаев пишет о ней: "И прежняя сельская поповна, учившаяся только в московской учительской семинарии Чепелевской, говорящая доселе "пинжак" и "булгахтер", краснеющая до седых волос при встрече с каждым новым лицом, держит свой дом, цветники и семью так высоко, что, не говоря о горожанах, уездная и титулованная знать с большим почтением и скромностью ведет себя за ее чаем" (цит. по кн.: Цветаевские научные чтения в Тарусе. Вып. 1. Калуга, 2003. С. 31—32). О ней см. также: Цветаева В. Записки (с. 90 и далее), Кочеткова Г. К. Дом Цветаевых. Иваново, 1993 (с. 42 и далее).

Примечание 106

…дети Иловайских… — дети Д. И. Иловайского от второго брака. Сергей Дмитриевич (1881—1905, указ. Е. И. Лубянниковой), Надежда Дмитриевна (1882—1905), Ольга Дмитриевна (1883—1958). О них МЦ написала в очерке "Дом у Старого Пимена".

Примечание 107

Дети их… студентка-медичка Надя… — Надежда Ивановна Добротворская (1882—1941, указ. Е. И. Лубянниковой).

Примечание 108

…подросток Люда… — Людмила Ивановна Добротворская (1885—1953, указ. Е. М. Климовой), в будущем врач в Тарусе.

Примечание 109

…студент Саня… — Александр Иванович Добротворский (1883—1945, указ. Е. М. Климовой).

Примечание 110

Их дом… большой, серый… — Об этом доме И. В. Цветаев пишет из Тарусы 29 марта 1904 г.: "При доходе со службы не свыше 2300 рублей в год семья скопила 4000 руб. на покупку дома с садом, это бывший помещичий дом, последний владелец которого уже был декадентом. Теперь это первый в Тарусе дом — по высокому положению, по чудным видам на красивые окрестности, с богатым садом, просторный, поместительный, теплый, чисто содержимый!" (Цветаевские научные чтения в Тарусе. Вып. 1. Калуга, 2003. С. 32).

 

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования