Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 15 ЛЕТО 1902 ГОДА В ТАРУСЕ. МАРУСИНЫ ИМЕНИНЫ. ПОЕЗДКА РОДИТЕЛЕЙ НА УРАЛЬСКИЕ ЛОМКИ МРАМОРА. ЧЕЛКАШ И ГРОМИЛО. КИСКА И СТИХИ ПУШКИНА. ЯРМАРКА. ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ В РОССИИ

Снова блестит Ока и зеленеет на высоком берегу Таруса, снова добрый дом Добротворских встречает нас — по пути к даче — гостеприимной веселостью. Все подросли немного, чуть изменились. Только сад — липы и яблони — стоят те же, более медленные в росте, чем мы. И солнце — как сто лет, как бог весть сколько тысяч лет назад и как будет через сто, через тысячи — делает воздух раскаленным зеркалом и зажигает меж листьев золотое кружево жаркого света. Все тот же рыжий Барон гремит цепью...

Лето ползет медленно, как золотая бархатная гусеница (см. Примечание 137).

Осыпались в кувшинах черемуха, сирень, жасмин; пестреют вместо них в кувшинах и крынках душистыми охапками полевые цветы. Стоя на цыпочках, мы в прозрачном тонкоствольном вишеннике рвем с веток над головами сочные темно-малиновые вишни. Изобилие плодовых и ягодных сладостей и радостей купает нас в волшебном пруду.

Решетами несут бабы и ребятишки землянику, полевую ароматную клубнику, зеленую, с розовыми бочка?ми; смородину — черную (пахнет лесными клопами); белую и красную смородину, из которой такое чудное желе. Кипят тазы с вареньем, мы лижем пенки. Муся любит крыжовник — даже больше, чем я. И еще она очень любит малину, хоть и содрогается червячков в ней. Вся правая сторона заросшего высокой густой зеленью забора дачи (если к ней стать лицом, к Оке — спиной) есть малинник, и мы подолгу пропадаем в нем, пробежав туда тропинками между грядок или просто прыгая через них. Молодые огурчики, молодой картофель с укропом, со сметаной, любимые паштеты, винегреты, борщи, свежие щи, свежая рыба, жареная, ягодные кисели, яблоки корзинами, груды слив — синих, розовых, желтых...

Елочки, носящие наши имена, посаженные еще до прошлого года, выросли; мы меряемся об их уже переросшие нас стволы. В Боголюбскую — крестный ход, Воскресенская гора полна народу. Мы вспоминаем прошлый год… С Урала шли письма.

В Марусины именины (17 июля — Марина) пекут сладкие пироги — «воздушный» ягодный — он как пух! его высоко несут над столом и торжественно ставят. На другом пироге Маруся рассматривает слепленную ею из теста, по разрешению Лёры, мышь — она стала золотая и чуть-чуть подгорела.

Милое лицо Лёры с зелеными глазами — тот же цвет, что у Маруси, как незрелый крыжовник (мои — темнее) — улыбается ей. Киска — и та веселая на Марусином празднике.

Она загорела, как все мы, и даже поправилась — хоть ходит с нами везде целый день.

…Папа и мама вернулись из Златоуста (см. Примечание 138)! Сколько радости, сколько рассказов! Точно эхо Уральских гор прокатилось по нашему лесному домику. Мы слушали, как в диких горах и дремучих хвойных лесах засверкал целый мраморный город, к нему вьется вверх новая железная дорожка, по ней везут белоснежный искристый мрамор.

Но на другой же день папа уехал давать отчет (см. Примечание 139) об удачной поездке — мрамор идет в Москву! И в то время, как мама говорила: «И нам с папой хочется верить, что жизнь в городе этом не заглохнет в горах после построения Музея, ведь уже четвертый год население кормится вокруг этого великолепного камня, — не должен этот мраморный город замереть…

Дети, ваш отец начал великое дело не только в Москве, но и в горах Златоуста…», — мы уже мечтали о том, что и мы поедем туда…

(В этот ли год Муся ездила в мамой в Тулу? На пароходе; на несколько дней. Или за год до этого?) Иногда мы с мамой, без Киски, ходим мимо поляны с «пеньками» на луг, с молодым березово-осиновым леском. Лежим, как бывало (на траве), смотрим, как плывут облака. Возвращаемся берегом, мимо плывущих плотов, редких лодок. И все плывет и плывет куда-то, вся наша счастливая жизнь.

В этот год у нас пропала собака. Ее звали Громило. Она была большая, черная, с желтым у лап и морды, шумная, озорная, улыбающаяся. Мы — и мама тоже — очень грустили о ней. Но через несколько дней она показалась из лесу, медленно идя к дому. Мы бросились к ней, вне себя от радости, но, подбежав — стали как вкопанные. Рост, порода, расцветка — все было то же; но морда была у?же, и выражение ее — другое. Это был не Громило, и мама назвала ее — по виду и поведению — Челкаш (по рассказу Горького). Все очень дивились этой странной замене. Откуда пришел Челкаш? Почему именно тогда, когда пропал Громило? Он остался у нас, а Громило никогда не вернулся, и мы, дети, решили, что это Громило прислал вместо себя Челкаша.

А как елось, аппетитно, летом! Даже мне, так не любившей есть! Те же котлеты — картофельные с грибным соусом или мясные, битки в сметане, или язык с картофельным пюре, или разварное мясо с хреном и вареным картофелем, муссы, кремы, бланманже, белые гренки в молоке и яйце с соусом из жидкого киселя, называвшегося «Armer Ritter» («Бедный Рыцарь»).

Звуки гамм, Ганон (см. Примечание 140), почти серьезных уже пьес Муси неслись через сад, по лесу и вниз по горе и реке. С реки неслись крики.

Как каждое лето, мы бывали у Тети. Там все было то же: тишина нарядных клумб с морем цветов, за которыми ухаживал садовник, взмахи полосатой, зеленой с белым, травы, кусты сирени. Песок на дорожках сада, чего не было ни у кого в Тарусе — нo у всех, наверное, в Невшателе. Яблоки, яблоки, сливы, ягоды, варенье в хрустальных вазочках на белоснежной скатерти террасы. Горничная в белой наколке.

Семь комнаток с мебелью в белых чехлах; в спальне — лампада; иммортели в вазочках перед портретом дедушки.

Вечером спичечная коробка звала к себе во мгле фосфорической светящейся спинкой. Шкафы со вставленными в круглых рамах картами полушарий — Западного и Восточного, стояли запертыми, тая в себе тайны дедушкиных книг. Сундуки — тайны Тетиных вещей — нафталиновых, уютных, старинных. В маленькой гостиной — высокие венские — 1000 рублей золотом, дедушкиной покупки, стоячие, как шкафчик, часы, с помощью трех больших металлических кругов (каждая пьеса имела таких три) играли как целый оркестр. Мы узнавали вальсы Штрауса… Муся готова была слушать без конца. Но Тетя звала пить чай или посидеть на мягком диванчике под дедушкиным портретом. Маленькая грузная фигура Тети в фланелевом белом капотике с оборками, ее крепкие полные руки вокруг каждой из нас; ее полное, с двойным подбородком, лицо; черепаховые очки на кончике носа, наколка из муаровых лент и кружев на макушке еще не совсем поседевших волос — какое это все родное...

А у Добротворских в саду (чьи-то именины) иллюминация, цветные фонарики меж лип. На Варе Изачик (см. Примечание 141), их гостье, нравящейся Марусе девочке-подростке с круглыми бровями над красивыми, чуть насмешливыми глазами, — «плиссированное» платье, узкие-узкие складки, как на китайских фонариках. Мы играем в игры; взрослые и дети — вместе.

С нами мальчик-подросток, Толя Виноградов (см. Примечание 142), плотный, некрасивый, в парусиновой рубашке. У него умное лицо, синие глаза. Он на шесть-семь лет старше меня. Я его замечаю и запоминаю: до будущей дружбы, через те же шестьсемь лет. Мы идем назад поздно вечером. Нас провожают с лодок — песни. Камни сверкают кристаллами на дороге, и это напоминает стихи, которые так любит мама. Они начинаются так:

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.

Как и Пушкина, Лермонтова убили на дуэли. Ему было двадцать шесть лет...

Сад у хлыстовок Кирилловен и их сестер-подруг разросся еще пышнее. «Тироль» мамин — круча над длинной выдолбленной колодой, по которой течет вода из родника, — еще больше зарос зеленью; крутая изгибающаяся дорога от Кирилловен, мимо Тироля, вниз и опять вверх — на крутую Воскресенскую гору — все та же, чудесная и любимая.

В Тарусе — новая семья: А-вы: отец, мать (полная, маленькая, очень приветливая, красивая, мама часто с ней разговаривает, мы друг у друга бываем); дочка их, Инна, высокая девочка лет одиннадцати, с полным лицом, серо-голубыми глазами и косами, нравится дичащемуся девочек и чужих Андрюше. Он охотно играет с нами, если она тут. А-вы живут в одной из боковых — от главной — улиц, в стоящем особняком сером длинном доме, так же купающемся в кустах и деревьях, как наша дача. В их саду — выгнутые мостики через овраги, особенные изгороди... Мы жадно вдыхаем дух чужой милой семьи, место не наших игр, вид не наших, таких же живописных, деревьев... Под мамину беседу с Евг.

Гер. мы этот чужой уют, чужой кус тарусской природы вглатываем в себя.

Ярмарка. Сияющий синий день. Вся соборная площадь переполнена народом. Звуки балалаек, гармоник, пищалок, дудок, песни. Ряды товаров, которым не пересчитать имен.

Я запоминаю блещущий ряд разложенных на столах и рогожах, на земле — ножей, пил, инструментов. Запах красного кумача — он пахнет касторкой. Муся не хочет стоять возле него. Игрушки, посуда, одежда, материи, обувь, запах лыка и запах карамелей. Балаган. Зазывала. От жары, от шума и от всех удовольствий чуть кружится голова... На обратном пути тихий голос Киски говорит нам о Некрасове, о жизни народа, о трудностях этой жизни. Она часто говорит нам стихи Пушкина. Муся читает его запоем, пряча от мамы то, что «для взрослых». Но одни стихи, подаренные нам Киской, мы повторяем все время. Муся просто больна ими.

Вслед за «Памятником», которое она знает давно, она твердит, и я за нею — бредем ли вдоль дорог, бежим ли с хлыстом (шелестящим кисточками листьев на конце прута) по уже скошенной траве, просыпаемся ли в своей верхней светелке, в волны веток — только их да небо видим из окна:

Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.

Мы знаем его все наизусть и мечтаем о море. Киска видала его — мы должны его увидать...

Лето кончается. Уже режем и сушим ломтики диких яблок из старого сада, нижем их на нитки. В дождь мы сидим на верхнем балконе и нижем ягоды рябины, прокалывая их терпкую рыжую мякоть иглой; ожерелья мы носим. Или мы «удим»: спускаем бечевку в сад, и кто-то из нас подвязывает там что-то — как хочется знать что! Сейчас, сейчас увидим! Руки спешат, перебирают бечевку... Что-то тяжелое...

Ого-го! Калоша! Андрюша хохочет внизу. Теперь моя очередь. О, я уже придумала, что я привяжу!..

Молотьба. Горы соломы, ее упоительный запах... Запах лошадиного пота, любимый, и дегтя. Мы спорим, что — чье; Мусино, мое.

Мы летим вниз по горе, по песчаному откосу, мимо баньки, как избушка Бабы-Яги, скрытой невероятной гущиной деревьев, к «вершине» (оврагу, лишь вверху одним боком доходящему до дороги, длиной уходящему в лес).

Последний день. Подан тарантас.
Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду… —

бормочем мы, глазами, полными слез, глядя на исчезающую Тарусу… Предчувствовали ли мы, что столько лет ее не увидим?

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 137

Лето ползет медленно, как золотая бархатная гусеница. — По словам АЦ автору примечаний, это фраза из ее утраченного дневника.

Примечание 138

…Папа и мама вернулись из Златоуста! — в «Записках» В.Цветаевой также читаем: «…на Урале: там добывался мрамор для здания музея. Казна отдала на это целую гору: Шишимскую гору под Златоустом…» (с. 130 и далее подробнее).

Примечание 139

…папа уехал давать отчет… — И. В. Цветаев, по словам АЦ, ежегодно ездил давать подобные отчеты. См. «Музей изящных искусств имени императора Александра III при Московском университете: Отчет и речь, читанная в годичном собрании комитета музея 25 ноября 1905 г. проф. И. Цветаевым» (М.: Университетская типография на Сретенском бульваре, 1906).

Примечание 140

Ганон — имеется в виду сборник «Пианист-виртуоз в 60-ти упражнениях» Шарля Луи Ханона (1819—1900), французского пианиста, органиста, педагога; автора этюдов и пособий для «фортепьяно и элементарной фортепьянной методики». В очерке МЦ «Дом у Старого Пимена» читаем: «Открываю рояль. Ганон. В полной честности проигрываю все положенные упражнения…» (МЦС. Т. 5. С. 130).

Примечание 141

На Варе Изачик… — Варвара Вениаминовна Изачик (1889—1972), дочь тарусского судебного следователя Вениамина Борисовича Изачика (указ. Е. И. Лубянниковой).

Примечание 142

Толя Виноградов — Анатолий Корнелиевич Виноградов (1888—1946), писатель, литературовед, с 1909 г. вольноопределяющийся при библиотеке Румянцевского музея без оплаты. С 1912 г. - младший помощник библиотекаря, с 1918 г. — ученый секретарь; с 1921 по 1924 гг. — директор Румянцевского музея. Ему МЦ посвятила автобиографический очерк «Жених», где немало фактических неточностей и вымысла; существует и ответ на него АЦ «Об очерке моей сестры Марины Цветаевой “Жених”» (не опубликован, находится в архиве автора примечаний).

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования