Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 16 ОСЕНЬ 1902 ГОДА. МАМИНА БОЛЕЗНЬ. ПРОЩАНИЕ С ДОМОМ. ОТЪЕЗД В ИТАЛИЮ

Поезд — осенние пейзажи — полет верстовых столбов, круженье деревьев, то сбрызнутых, то облитых золотом; скольженье полей, скошенных... И все летит, и крутится, и скользит куда-то, и мы летим, и кружимся, и смотрим в лицо Киски... На извозчиках мы покидаем Курский вокзал и едем, едем по громыхающим мостовым, мимо булочных, трактиров, маленьких домиков…

Москва… Сумерки. Первые фонари. Как все знакомо, как дорого, какое счастье — въезжать в Москву!

С Садовой, по Ермолаевскому переулку, въезжаем в наш Трехпрудный. Нас ждут. Кипит самовар. И жизнь началась и готова была длиться, как столько раз было, — когда грянула весть: мама, слегшая, казалось, в инфлюэнце, — больна чахоткой! Все детство мама болела только мигренями. Чахотка! Жар, доктора, суета в доме, запах лекарств... Странное слово «консилиум»... Остроумов (см. Примечание 143), ассистент знаменитого Захарьина, говорит, что это началось еще давно, в год моего рождения (у мамы вся шея была — в опухших железках). Или нет: это не он говорит, а он — что мама заразилась на операции туберкулезной ноги — в Иверской общине: ее пилили, мама держала, помогая профессору... По дому — шепот, толки...

Ариша, мамина, почти не выходит от мамы. Нас не пускают. Доктора шлют маму на Кавказ. Мама отказалась ехать без нас. Мы, жалея маму, ликуем о себе: мы увидим Кавказ, море... Мама лежит не в спальне — в гостиной, где спала Тетина Лоор: там высоко — воздух. Вечером разносится слух, что мама хочет звать нас — прощаться... Маме — хуже. Мы замираем, слушаем… Нас не зовут. Мама уснула, ночь. Наутро другая весть колышет дом, нас: маму везут в Италию, только Италия может спасти маму! И мы едем с ней!

Каким особенным стал дом с того мига, как мы узнали, что покидаем его! В нем все удесятерилось — каждый бег вверх, вниз по лестнице, все комнаты, каждый уголок, каждый пролетающий миг, все стало дороже во сто крат и таким горьким на вкус — страшного настающего расставанья. И позже, потом, в этом огромном потом, после наставшем и продолжавшемся, — ни одно расставание с человеком, с тем, кого всего неизлечимее любишь, от кого отрывали нас поезд, война или другой человек, — не было ново, несмотря на оглушающую силу свою...

Там, внизу, растут — портпледы, тюки, скрипят корзины, стучат и щелкают костяшки (зубы) чемоданов, снуют люди, хлопают — приглушенно, потому что в доме больной — двери наверху; мы шепчемся, загадываем, прощаемся, разрываем себя между счастьем узнать Италию, увидеть море и столько незнакомых людей — и горем — покинуть дом, потерять Киску и тех, которых никакая Италия не может заставить забыть. Ждем, когда доктора позволят маме — ехать.

По дому шел ропот и голоса одобрения — о почти насильственном отъезде с нами и Лёры, не хотевшей из-за Александра Павловича. Андрюша оставался у дедушки Иловайского, чтобы не отрываться от русской гимназии. Ехала с нами и мамина Ариша, не чуя земли от счастья.

Этот день — настал. Осенний вечер. Ждут карету — маме нельзя на извозчиках. Мы вновь и вновь обегаем дом, взлетая на наши обожаемые антресоли, по нашей лестнице — когдато мы увидим ее? Черный Васька — взъерошенный от объятий, тоже, как и мы, в Reisefieber (в дорожной лихорадке).

Весь багаж обнюхан им, поштучно. Кот напутствует вещи в иные края и дома. Пес, мокрый от вылетаний из будки на дождь — еще раз с нами обняться (в суете за нами мало следят), — ободряет нас черным носом, улыбками, лапами.

Тополя сыплют нам листья. Голуби, прощаясь, воркуют.

Карету подали. Тащат вещи, укладывают на извозчиков.

Мы несемся наверх. Сиротливо сидит на толстом своем соломенном заду тряпичный кот с давно затертой мордой — давний, любимый кот. Ему не позволили ехать. Малиновая рубашка с оторванным рукавом над дикими шароварами моего, заброшенного, Аркаши. Как тогда нам было четыре и шесть, теперь нам восемь и десять. Муся, вскочив коленями на кровать, целует картонную картинку собаки, я — кошку, и обе мы, каждая свою, рождественскую картинку, где в последний раз нам звездными искрами сверкает снег.

— Маруся! Ася! Где вы?

Это — последний миг. Еще раз мы оглядываемся, впивая в себя вид детской, и, толкая друг друга, плача уже о другом, о том, как же мы расстанемся сейчас с Киской, летим к ней, ждущей нас у лестницы с заплаканными, как и наши, глазами. Большая, неуклюжая, за это еще больше любимая, волосы прямо назад ото лба зачесанные, глаза светлые — еще светлее, от слез...

Мы одеты. Мы хотим еще раз обежать нижние комнаты — нас зовут, кто-то кричит: «Опоздаете на поезд»... Последний взгляд на залу. Узор филодендронов у окон, портрет Бетховена над роялем, высокие белые двери, раскрытые в гостиную, за ней — кабинет... Сердце бьется. Дверь сеней выводит свою жалобную ноту, там еще тащат что-то. Мы присаживаемся на мгновенье, кто где — и выходим в распахнутые парадные двери вслед за папой и мамой, Аришей, Лёрой, Киской. Из-под серебряных вензелей гимназической фуражки глаза Андрюши глядят на нас как-то совсем иначе. Но он стесняется, отводит взгляд. Как он похож сейчас на свою мать! Когда мы увидим его? Он один из нас остается в Москве. Его берет к себе его дед Иловайский. Он будет ходить в гимназию. Папа — у двери кареты, в которую усаживают маму. Мама зовет нас, мы садимся напротив нее. Мы высовываемся, стараемся еще увидеть Киску. Ничего не видно от слез.

Лошади перебирают ногами, цокая копытами по лужам мостовой.

— Я уже больше не вернусь в этот дом, дети... — говорит мама. Ее лицо в сумраке кареты бело, темнеют глаза. Голос дрожит.
— Ну что ты, мама... — говорим Маруся и я в один голос, одной интонацией.
— Что ты, что ты, дружок, что ты, Маня... — взволнованно старается папа подбодрить маму, — в Италии — расцветешь…

Карета трогается. Лошади заворачивают в переулок. За окном мелькают мокрые черные улицы, огни. Идет мелкий дождь. Ветер. Столбики света — отраженье огней — дрожат в черных лужах. Стекло кареты в слезах. Мы покинули Москву осенним вечером 1902 года. Марине исполнилось десять лет, мне — восемь.

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 143

Остроумов Алексей Александрович (ум. 1908) — врач-терапевт, профессор Московского университета.

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования