Навигация по сайту


       
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад -
далее - к содержанию

Раздел первый. ДЕТСТВО
Часть вторая ИТАЛИЯ
Глава 1 ГЕНУЯ. КАМПОСАНТО. ВСТРЕЧА МАРИНЫ С МОРЕМ. СВОБОДА!

Как уютно Марусе и мне засыпать на поднятых диванах купе второго класса, под мягкое покачивание поезда, друг напротив друга (мама и папа тихо говорят внизу). Уже отпит чай с молоком и печеньем, поданным нам снизу папой, и опущен полукруглый синий колпачок на потолочном фонаре. Темноватый свет, таинственный. Он делает родным наше купе, точно мы уже давно живем, едем в нем, не первую ночь… Усталые от пережитых прощальных дней, мы лежим, смотря во мглу и друг на друга, не желая еще уснуть, наслаждаясь наставшей новизной дорожного уюта. Волнение предстоящего, радость случившегося, только теперь осознанные, качают нас, вместе с ритмом поезда… Беспечность восьми и десяти лет не дает нам думать вплотную — о маме.

Мы — с ней, в Италии она выздоровеет! — эгоистически успокаиваем мы свою совесть и счастливыми, жадными глазами глядим вперед.

Книга «Зеленой библиотеки» (см. Примечание 144) с золотом, «Друзья Эффи», мелким шрифтом привлекшая меня, купленная мне на дорогу, оказалась скучной — примерная девочка, совсем не так любящая животных, как мы. Я не стала читать ее.

Утро. Мы стоим у окон, неутомимо глядя на убегающие за ними — осень, бушующую облетающими ветвями, штабеля дров, рельсы, встречные поезда, от которых рябит в глазах, в мгновенном испуге. Внезапно неподвижная — не летит! живет, как и мы до вечера жили — станция, снующие незнакомые люди… Из серебряных судков едим суп — такой вкусный, так пахнет, — он темно-рыжий, блестящий… Дома — такого нет! Пирожки тоже — как темное золото, крутые яйца, холодная курица и любимый чай с молоком и печеньем!

А потом по куску шоколада! Лёра принесла нам какие-то особенные конфеты. (Мы любим Лёру, хотя не любим Александра Павловича…) По телеграмме, данной нами в Варшаву, нас должен встретить папин младший брат, дядя Митя, со своей семьей.

Дядя Митя был профессор русской истории, писал книгу о Василии Шуйском (см. Примечание 145). Оглушенные, освеженные польским щебетом, дивясь, слушая во все уши, мы стояли на перроне вокзала, глядя во все стороны, отвечая на вопросы об имени и о возрасте, о том, жаль ли Москву, хочется ли в Италию.

Помню маленького, полного дядю Митю — окладистую бороду, быстрые карие глаза, — похожего немного на карлика. Выше его — его жену Елизавету Евграфовну (см. Примечание 146). Близко поставленные к очень горбатому носу глаза смотрели на нас пристально, остро, но взгляд их был добр, и улыбка худого птичьего лица — ласковая. Она говорила с мамой.

А мы, только что на московском вокзале расставшиеся с братом Андрюшей — с той же вялостью, как он с нами (мы в его жизни были как-то не нужны, он, может быть, ничего не терял, нас провожая), с любопытством смотрели на нашего двоюродного брата Володю (см. Примечание 147). Он — полная противоположность Андрюше. Похожий на мать и ее любимец, живой, энергичный, он деловито бегал по перрону, стремясь поближе к паровозу — рассмотреть работу его поршней и колес. «Инженер будет!» — сказал кто-то из старших. В то время не было такого множества инженеров, как нынче, и эти слова — звучали.

Володя сразу понравился нам. Что-то было родное в его повадке, и в тех минутах, на какие он оторвался от паровоза — для нас, не было Андрюшиного пренебрежения к «девчонкам». Дружеский, огненный взгляд, повернутый от колес — к нам, сказал, что мы были бы друзьями, если б не — третий звонок! Мы уже стоим у окон, в вагоне, а перрон, дрогнув, поплыл — руки, платки, последние пожелания.

Варшава тает как снег.

Что это было? Почему мы вышли в этом маленьком немецком городке? Но он, потом ставший сном, как Варшава, был явью в тот день — Виллах, по-моему. С Лёрой идем по тихим уличкам города. Утро. Золотые пласты солнца. Дома с крытыми черепицами крышами. Площадь. Фонтан. Пересекая ее, идут — по две — школьницы с сумками; у одной — ковровая. Это идет школа. Уютной стариной дышит на нас эта процессия. Маруся и я вглатываем ее — навсегда.

Маме было нехорошо в пути. Решали, где остановиться, чтобы дать ей отдохнуть. Позади — волнение границы, осмотр вещей на таможне.

В Вене мы остановились в гостинице — мама не могла ехать далее. Лекарства не помогали. Надо было говорить с докторами.

Спутавшись с бесчисленными комнатами гостиниц других городов и лет, пропадает из моей памяти комната венской гостиницы. Улицы ее тоже смутны мне — вернее, они спутались с Веной других позднейших приездов в нее. Помню только какой-то городской сад, куда нас повела гулять Лёра — быть может, в час, когда к маме приехал доктор, — чтоб мы не мешали и чтоб увести от тяжелобольной. Притихшие под тучей внезапной маминой болезни, мы не до дна души, конечно, были подавлены: мир оставался, жизнь шла, впечатления громоздились одно на другое, жажда впивать и видеть была сильней.

Не похожий на московский сад, много детей, модно, легко одетых, и недовольные слова Лёры о том, как выглядят здесь наши тяжелые пальто и ботинки, о которых она тщетно пыталась возразить, выводя нас. Папа, занятый возле больной, верно, махнул рукой — веди, мол, как есть, чтобы не вынимать ничего, не мешкать, не беспокоить маму.

Крупное, цветущее здоровьем лицо Марины высоко над моим плечом надменно озирало мелких венских детей с их локонами, шляпами, элегантными жакетами, матросками и голыми коленями, — самоутверждением боря стыд идти мимо них в московских гамашах и драповом пальто, старом уже, с тяжелой полупелеринкой.

Больше я не помню в Вене ничего.

Зато — будто не прошло стольких лет — вижу крутые волшебные горы с лесами, водопадами, городами у подножья…

Бурные речки, мостики, летящие назад селения с островерхой колокольней, купой деревьев, вновь и вновь перерезаемые мгновенным мраком туннеля, сжирающего пейзаж и вновь его дарящего, — выбрасывая на себя наш поезд, словно игрушку, — в новые потоки гор, водопадов и речек, городков, крутизн и долин, ослепительно свежих, пахнущих осенней травой, сверкающих солнцем и лилово-зеленым бархатом освещенностей и теней.

Вижу мамино лицо, ее — нам — улыбку. Голос Маруси: «Мама, как похоже на наш тарусский Тироль…» Сколько мы ехали по Тиролю — не помню. Италия — близилась. Мы ехали в Нерви, близ Генуи.

Мама слаба, но ей уже лучше. Уж нет страха не довезти ее.

Синяя эмаль не нашего неба над миндальными и апельсинными рощами. Тепло. Муся и я не отходили от окон. Аришу, ее интерес, ее любованье было весело видеть. Мама улыбалась нам. Видя, что маме чуть лучше, папа повеселел. Мне кажется, и Лёре, ехавшей из Москвы против воли, меньше думалось об Александре Павловиче, летя по холмам и равнинам Италии, — ей, так любившей красоту, ее искавшей.

На какой-то пересадке у нас пропал портплед. В нем, как это всегда бывает, оказались самые нужные вещи. Можно вообразить тот голос, каким я вдруг, его увидевшая в уезжавшей, переполненной чужим багажом тележке, закричала: «Наш! Наш!» Его блеклую клетчатость, непреложную и родную в хаосе чужой спешки, я узнала с предельным отчаянием радости, и когда старшие, ввиду детской моей «приставучести» часто не обращавшие на меня внимания или награждавшие меня столь ходким от старших к младшим словом «отстань», по сверхотчаянному моему упорству кричавшей свое, установили мою правоту и бросились вслед за исчезавшей в толпе тележкой, — я, осознав важность минуты, смолкла. Портплед был спасен.

— Скоро будет море, дети, — сказал папа, хорошо знавший Италию, — глядите вон туда…

Мы прилипли к окнам. Волосы трепали нас по лицу. Сердце билось, заглушая стук поезда:

— Где? Где?..
— Ну, вон — вон — левее — неужели не видите?
— Это? — У кого-то, а вернее что у обеих сказавших, пресекся обидой голос.

Далеко и плоско, крошечно, зажатая между каких-то неровностей пейзажного рельефа, блеснула серебристой синевой узенькая полоска.

Мы ждали, что оно вылетит к нам навстречу из-за поворота, сияющее и огромное, такое, как дышало и билось в стихах Пушкина. Маруся, легко и часто красневшая от обиды и застенчивости, должно быть, покраснела в этот миг. Она молчала, сощурив близорукие зеленые глаза на обманувшую даль. Высокомерно смотрела она и мимо меня, хныкавшей: «Разве это море ? Это совсем не море, совсем даже не похоже...» (см. Примечание 148).

Увы, неудачно было и второе свидание с морем... Генуэзская гавань. Папа, видевший наше огорчение, повел нас смотреть море — в порт, оставив чуть повеселевшую маму с Аришей в гостинице. Да, оно было бескрайно. Где, за линией воды, в Тарусе были кусты и тот — тульский — берег, — был сплошной блеск, кончавшийся о небо. И все-таки — мы ждали чего-то другого.

Пушкинское разбудило, вернее, назвало в нас нечто такое, чего не было в генуэзском: как большие игрушки, плескались корабли в плавных струях мутной воды, пахнущей дегтем и нефтью. И оно было срезано каменным бортом гавани.

Тут царило не море — а бочки и ящики, темнокожие от солнца матросы, канаты, лодки, трапы — все, что мешало морю и нам. И, сконфуженные морем еще раз, мы чинно брели рядом с папой, силясь не выдать себя, чтобы не обидеть его хлопот о нас. Возраст его, на почти полвека разнившийся от нашего, был с детства нам как помеха ему понять нас, его чтивших как почти деда, пережившего уже все то, что в нас, забвенно для него, билось и пенилось.

Генуэзское портовое море было — как папа: оно было спокойное, несло людям пользу. Оно не пенилось и не билось, и нам было его жаль, как папу, и хотелось — уж лучше домой, в номер, где были мама и — книги.

На другой день папа повел нас на знаменитое генуэзское кладбище «Camposanto» (Святое поле). Мама предупредила нас, что настоящих произведений скульптуры, как те, что мы знали по папиному Музею, вернее — так как Музей еще строился — по каталогам скульптуры, там мало или почти нет, — что на могилах, заказанных генуэзской знатью, купечеством, — мраморные изваяния, изделия средней руки художников. «Встретится вам там и безвкусица — аллегории — “Скорбь”, “Отчаяние”, — вставил папа, — не бог весть каких резцов, но в общем и целом это вам даст понятие…» — «А аллегория, — пояснила мать, — это…»

Мы слушали, потому что надо слушать слова старших, когда они так хотят объяснить. И все-таки с Кампосанто случилось наоборот, чем — с морем. Оно понравилось нам так сильно и искренне, что и Микеланджело бы не помог!

Темная, резкая хвоя кипарисов, густая, как шерсть на дворняге (с подпушком!); невиданного цвета лиловое небо, запах лавра, растопленный в нежной жаре дня (после московских осенних дождей), и под этим — взмах мраморных крыл в каменной тишине кладбища, города склепов и памятников над когда-то тут ходившими, дышавшими, как и мы, людьми…

Что за дело могло быть нам, в десять и восемь лет, что поза плачущей мраморной женщины, коленопреклоненной у мраморной плиты, — не в меру патетична? И не то ли, не то именно, что мы чувствовали меж могил, выражал чей-то точечный мраморный палец у мраморных губ? Не та же ли серебряная тишина сковывала его — и нас? Завороженные, ходили мы по белому городу мертвых, слушая под спудом недвижных глыб — жизнь смолкших под ними людей.

И вот мы стоим с папой на итальянской площади перед памятником Гарибальди, слушаем папин рассказ о нем, о его роли в жизни итальянского народа.

Возвращаемся по аллее пальм, в первый раз виденных, в звонком цокоте итальянской речи, из которой жадно ловим — Маруся знает уже много слов — волшебство, пришедшее к нам со всеми этими «чинкуента», «чентезимо», «чапелетти», «куанта коста», «буоне дио», «буоне сера», «ариведерчи», — в котором пойдет наша жизнь.

В Нерви мы едем завтра. Папа уж съездил туда, нашел пансион, где мы все будем жить, он называется «Pension Russe» («Русский пансион»); его хозяин — немец, с юности живущий в Италии; у нас будет квартира в четыре комнаты во втором этаже, окнами в сад. Маме немного лучше. Ариша просит Лёру взять ее с собой в город. Лёра читает узкую, синюю с красным, книжку — итальянский самоучитель. Муся ждет минуты — завладеть им.

Вечер. Итальянская старушка из семьи хозяина гостиницы ведет нас в гости к внучкам. Странными внутренними переходами через длинные ступени и арку мы входим за ней к двум итальяночкам — смуглым и черноглазым; у маленькой локоны как на картине. Все мы говорим что-то на смеси языков, жаркой, пытающейся понять друг друга.

Получается птичье. Девочки дарят нам круглые белые коробки, полные россыпи тонких шоколадных пастилок. Сладость их тает во рту, обогащая вечер совсем уже несказанной прелестью. Старушка, смеясь, повторяет наши имена: «Marina, Asia». «А там, — она показывает назад, где осталась Лёра, — America?» Она очень ласкова к нам, мы ей нравимся.

Снизу — восхитительный запах ресторана, чужих вкусных блюд. Он смешан со звуками оркестра. Стоит синяя ночь, и в ней висят розовые шары фонарей. В узких улочках на веревках меж домов — белье. Далеко — рокот моря.

назад - далее - к содержанию

--

   

Примечание 144

Книга «Зеленой библиотеки» с золотом, «Друзья Эффи»… — Речь идет о книге мисс Юнг «Друзья Эффи. Редкостный папоротник. Рассказы», вышедшей в серии «Зеленая дательстве М. О. Вольфа. Она была в художественном картонаже и с золотым конгревным тиснением на крышках.

Примечание 145

Дядя Митя… писал книгу о Василии Шуйском. — Из ранее изданных частей Д. И. Цветаевым была составлена монография «Царь Василий Шуйский и погребения его в Польше» (Варшава, 1901—1902).

Примечание 146

…его жену Елизавету Евграфовну. — Ее сатирический образ дан МЦ в очерке «Пленный дух».

Примечание 147

…нашего двоюродного брата Володю. — Владимир Дмитриевич Цветаев (1891—1937, указ. А.В.Ханаковым), архитектор, руководил сектором промышленных сооружений треста «Моспроект», профессор Московского инженерно-строительного института (см. о нем в МЦС. Т. 5. С. 45).

Примечание 148

«Это совсем не море, совсем даже не похоже...» — См. об этом и у МЦ в очерке «Мой Пушкин» (МЦС. Т. 5. С. 88).

 

 

         
  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский

---Литературная гостиная
---Гостевая книга музея
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы

---Цветаевские фестивали
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея
---Открытые фонды музея
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования