НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ПЕРВАЯ РОССИЯ
ГЛАВА 7

НАША СТАРШАЯ СЕСТРА ЛЁРА. ПЕНИЕ ЛЁРЫ. ЕЕ И МУСИНЫ КНИГИ. ЖИВЫЕ КАРТИНЫ
начало::продолжение::окончание
::содержание

Была – новогодняя елка, подрезанная, переносимая из залы наверх, в Лерину комнату, через неделю после Рождества, к Новому году, голос Лёриных гостей, свет, гул, запахи духов и яств праздника, куда нас не пускали. Ее милое, внезапно приближавшееся на миг, с улыбкой, лицо, шутливое слово, лакомство в руку и звук ее пения – чистый высокий голос, – романсы и песни, где дышало, сияло изящество, прихоть и фация – отзвук, быть может, времен до наших, живших некогда в доме. И были цветы, маслом, на кусках светлой клеенки, на шелку подушек – рукой Лёры.

И была боль от горячих щипцов у виска, когда Лёра нас завивала и, смеясь, нам внушала: «Pour etre belle, il faut souffrir» (чтобы быть красивой, надо страдать (франц.). И были граненые пробки от флаконов духов, – как от них пахло! И голова кружилась от сломанных в гранях радуг, огней, искр…

Помню споры о том, хорош или плох запах модных тогда духов «Пачулы»; детское упоение нюхать выдыхавшиеся запахи пустых, из-под духов, пузырьков причудливых форм; страстную любовь к одним и оттолкновение от других; одни пузырьки были любимые, другие – противные и враждебные; это определялось сразу, с первого нюха.

В те годы цвели в Лёриной комнате, Мусиной и Лёриной, – книги: «Лэди Джэн, или Голубая цапля» и «Маленький лорд Фаунтлерой». И еще была любимая мамина книга, страстно полюбленная Мусей «История маленькой девочки» Сысоевой: о ее детстве дома, о смерти матери, годах в дружеской чужой семье, брате – в кадетском корпусе, отъездах и встречах, чужих колокольчиках и поездах, от которых рвалось сердце. С этими книгами Муся не расставалась долгие годы.

Любовь к необычайному, только совсем иначе, чем мама, поддерживала в нас и Лёра, устраивала, сама принимая участие, «живые картины» – «пантомимы», освещенные бенгальским огнем. Зала – темным жерлом – фоном; гостиная пылала вспышками зеленого – малинового – желтого великолепия. Лица были мертвенны, горящи, фееричны. Мы все на миг – сказочны. Жадно лилось это фантастическое вино, и мило улыбалось нам родное лицо Лёры, строя гримасы, отвращая меня от рева (что «кончилось»), обещая, что будет – еще…

Во всем она помогала нам – в рутине дня: заступалась, когда во внезапной для него вспышке строгости папа, заметив вдруг, что я не хочу есть того-другого, настаивал, чтобы я, как все, ела черную икру, и я, глотая слезы (и тем делая икру еще солонее), пытаясь глотнуть ее (жевать было еще тяжелее), пробовала прилепить кусочек меж обеденным столом и прижатой к нему моей салфеткой, когда уж насмешливый Мусин глаз мучил меня, когда мать готовилась вспыхнуть о моем малодушии и обмане, папа - увидеть и понять, – Лёрина шутка вдруг смещала все, как бенгальский огонь в гостиной. Лёра ненавидела нотации, сцены. В ее почти угрюмом отвращении от них была грация иного прикосновения к жизни, и мы, не осуждавшие маму -потому что любили, – все же тянулись и к Лёре.

Мама была к нам строга, вспыльчива, кричала, читала нотации, ненавидела ложь, требовала мужества. Но была ли мама тяжела нам? Нет. Другой матери у нас не могло быть. Мы любили маму, понимали, не осуждали. Она нас не гнула, то есть не ломала; мы гнулись и выпрямлялись сами.  И были мирные часы сидения возле мамы, читавшей томики немецких стихов или разбиравшей лекарства (мама страстно интересовалась медициной, работала сестрой милосердия в Иверской общине). Круглые и овальные коробочки с узором цветочков, аккуратные и изящные, веера рецептов, гофрированные зонтички бумажных колпачков, пузырьков, от которых пахло таинственно, нежно, — и хотелось сохранить их навеки.

Иногда мама с Лёрой пели дуэтом. Нравилось слушать высокий Лёрин и низкий мамин голос. Мы любили печальные, удалые песни:

Вот мчится тройка почтовая
Вдоль по дороге столбовой…»

Этот мотив, казалось, был вечно – как барашки в небе, как луна… как строки пушкинские, будто зимним воздухом написанные:

Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна…
На печальные поляны
Льет печальный свет она…».

Но грусть этих строк, распахивая сердце еще во что-то, и вдыхала заодно печальный мотив маминого гитарного:

Не для меня придет весна,
Не для меня Буг разольется,
И песня радости польется
Не для меня, не для меня…

--

   

"...Зато выбрать лучший из запахов было немыслимо, от этого была тоска: нюхаешь, зажмурив глаза, и все глубже и глубже входишь в запах (а не он в тебя); и когда уж совсем провалишься в душистую глубину, легкую, точно пыльную, и ей будто нет конца, а потом оторвешься и окунешь кончик носа в другой флакон, — а там еще лучше, прекраснее, благовоннее (чем, чем пахнет?

Может быть, тем, о чем сказано так прекрасно в стихах: «Растворил я окно, / Стало грустно невмочь, / Опустился пред ней на колени, / И в лицо мне пахнула душистая ночь / Благовонным дыханьем сирени…») Уже не было сердца в груди; оно где-то витало, в той ночи, в тех людях, что поют, вспоминая, — и все это живет в этом запахе пустого флакона с тоненьким золотым ободком.

И была еще книга, навсегда поселившаяся в душе: «Божественая комедия» Данте в иллюстрациях Гюстава Доре, два тома: огромных, красных с золотом, — Ад, Чистилище и Рай. Необъяснимо то в моей памяти об этих книгах, — что как раз обратно содержанию этих частей, где, при чтении в зрелые годы, слабее всего входил в сознание Рай, — тут, в детстве, в картинах во всю страницу, отчего-то не вошли в душу Ад и Чистилище; ужасы их миновали сердце, взятое в плен светлыми сводами Рая.

Высокие остроконечные горы, сумрачные ущелья покидаемой жизни, из которых уходил Данте, его строгий скорбный профиль орла, струи одежды; первая вечерняя, последняя утренняя звезды, — и свет, свет, все ярче, чем выше, лившийся сверху, перья облаков, переходившие в перья ангельских крыл, их несметное, восхищавшее тишиной множество, — и все это, как бы струившееся еще выше, еще — в немыслимость ликования и сияния, — наполнило сердце такой радостью, что она тлеет в нем до сих пор, под всем пеплом сгоревших лесов и лавинами рухнувших гор жизни, и звучит в нем — тишиной.

Мама редко показывала нам эти книги — как и панораму. Сознательно? Годы спустя, ею покинутые, мы так полно, как свое, приняли строки поэта о Данте и Беатриче — «Мне было девять, Биче восемь лет, / Когда у Портинари мы впервые / С ней встретились…» — и навек буквосочетание «Беатриче» звучит утешающей музыкой..."

Анастасия Цветаева
(Воспоминания, изд. 2008 года)

-Красота акро-йоги в фотографиях-

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования