НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ - МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 4
МАРИНА. ПЛАТЬЕ С СУХАРЕВКИ. ВСТРЕЧА С БРЮСОВЫМ
содержание

Ни для кого, кроме родных, так не грянула весть о смерти матери Варечки Изачик, тарусской приятельницы, Анны Ивановны Изачик, как для Марины. Она затосковала по умершей, долго болевшей, еще не старой, незнакомой ей женщине, с одной Марине свойственной силой. Эта боль пала на нее как настоящий недуг. Все отошло, все стало только помехой. Так не было с Мариной давно – с дней смерти Нади и Сережи Иловайских. Отсутствующими глазами смотрела она кругом, еще больше уединялась, еще круче сторонилась всех. О, но если бы задел ее тут кто-нибудь вопросом, насмешливым словом, – если бы посмел Андрей, – Марина бы кинулась всей собой в драку, мертвой хваткой, без слов, в молчаливой ярости молотила бы ненавистного врага…

Взрывы гнева – это была стихия, Маринина. Другая стихия – застенчивость. Мученье стесняться было почти не под силу: взойти в чью-то гостиную, где люди, в сеть перекрестных взглядов, под беспощадно светлым блеском ламп, меж ненавистных шелковых кресел, ширм, столов под бархатной скатертью – было почти сверх сил. Окаменев, готовая себя разорвать за то, что снова покраснела до корней волос, она шла как на казнь, с недвижимым – ни один мускул! -лицом, опустив глаза, почти прекрасная в эти минуты! А на нее, наблюдая, глядели. Ох, если б она подняла глаза! В них было бы что-то от взгляда древней Медузы. Белая раскаленность презренья! Замученность чуждостью окружающего. Стать! Моя дорогая Марина…

Весной 1909 года мы поехали с Лёрой на Сухаревку. В детстве нашем мама покупала там томики немецких стихов, очищая их затем действием формалиновой лампочки. Лессинг, Гейне, Улаид… Теперь мы ехали «посмотреть». Зрелище огромного базара с лавочками диковинного разнообразия и над ним сама мать-старина, Сухарева Петровская башня, уступчатая (красная, помнится), островерхая. Крики зазывания, вся история Москвы еще жила в этом смешении кусков роскоши и скарба! (Тут, думаю, был и Диккенс…) И вот тут Лёра выбрала мне… прелестное кремовое шелковое платьице – легкое, как лепесток, все из оборок, – платье из сказки!

– Папе, Настаська, не говори, где купили, рассердится, запретит, – скажет, опасность заразы. А мы его дадим в чистку – и будешь в нем картинка… – сказала Лёра. – А спросит, скажу – из сундука моей мамы…

И через неделю я «блистала» – кудри, шелковые воланы – в упоенье от новизны быть не девочкой, а мотыльком. И пришедшая в гости Анастасия Дмитриевна Модестова, дочь папиного умершего друга, сказала, любуясь, Марине: «Ваша сестра – как севрская статуэтка в этом чудесном старинном платьице… И эта весна кругом…» Мы незаметно переглянулись… «Да, оно все лежало в сундуках, – ответила Марина, – дождалось Аси!»

Так мое первое шелковое платье в четырнадцать лет пришло в наш старинный дом с древнейшей московской толкучки, окутанное строгой тайной. А. Д. Модестову Марина и я полюбили, и она – нас. Ее несколько визитов к нам, закреплявших крепкую дружбу наших отцов, до сих пор в памяти. Тонкая, круглолицая, смуглая, черноглазая, выросшая в Италии (дочь итальянки), – она была нам привет из Нерви в весенние московские дни. Как было легко с ней, как радостно! И ей было хорошо с нами. Автомобиль КрАЗ-255 выпускается Кременчугским автозаводом с 1979г. Кузов - металлическая платформа с откидным задним бортом, оборудована дополнительными, решетчатыми бортами с боковыми откидными скамейками.

Пахло тополями. «Верба» с «тещиными языками» и калеными орехами! Моченые яблоки – все позади. Скоро Пасха с гиацинтами меж окорока, кулича, крашеных яиц, треугольной творожной башни. В один весенний день я ехала на трамвае по бульварному кольцу «А», как часто, с книгой стихов. На этот раз это был сборник Брюсова. Перевертывая страницу, я подняла глаза и заметила, восхищенно, с испугом: напротив меня сидел Валерий Брюсов. Я знала его по портретам. Перебарывая сердцебиение, я, будто глядя в книгу, а на деле – наизусть начала вполголоса (а когда шум трамвая заглушал, то и громче) читать – в воздух – его стихи:

Близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида в царстве пламенного Ра,
Ты давно меня любила, как Озириса Изида, друг, царица и сестра,
И клонила пирамида тень на наши вечера…

И я продолжала читать вслух. Брюсов не мог не слышать, не узнать своих стихов. И он не смог скрыть этого. Его лицо стало встревоженным, вспыхивало – он не знал, как повести себя. Я – и жалела его, и забавлялась. Я понимала отлично, как мой вид -девочка в очках, с волосами до плеч – полнил его недоумением. Наконец он не выдержал – встал и направился к выходу. Я встала тоже.

Я уже проехала свою остановку (Страстную площадь), но ему (я знала от Эллиса, он живет на Цветном бульваре) было рано выходить. Мы молча выходили вместе. Тогда я, от волнения взмахнув своей (длинной, с капюшоном) пелериной, держа на ветру широкополую шляпу, пересекла ему путь: «Кланяйтесь Эллису!» - «От кого?» Он вежливо остановился. «От Аси Цветаевой». Он поклонился, притронулся к шляпе. Кивнув, я уже шла от него.

Мне шел пятнадцатый год. Я все чаще вглядывалась в свое отражение в зеркале. Все чаще думала: что будет со мной? Я и радовалась чему-то в себе и еще больше страшилась себя, людей, того, что расту. Быть взрослой среди мира, одной со своими чувствами, мыслями, посреди этих толп, кудато спешащих, за что-то борющихся, равнодушных к моей тоске — к моим неуменьям, сомненьям, застенчивости, к моему одиночеству… Выбрать какой-то путь посреди хаоса жизни, быть непременно кем-то, а не собой — таким холодом веяло на меня от этой будущей, насильственной взрослой жизни. Я словно стояла над пропастью. В окне синело.

С вокзала несся гудок — это был гул жизни, которая и меня умчит, как всех… Эта жизнь, вставала, как враг. От нее не спастись. Она придет, сломает мое детство, заставит быть, как все… Выйти замуж? Самое страшное! Выбрать человека одного, им заменить всех! Одна мысль об этом возмущала нутро. (Уж не трогая физической стороны брака, внушавшей ужас и отвращение, негодование к тем, кто через это прошел…) В этом лабиринте одна мечта освещала мою тоску: ранняя смерть. До всего!

Сердце билось… Зачем я сделала это? Я не знала сама. Я, не заражаясь Марининой нелюбовью к нему, так любила стихи Брюсова! А его – своим непонятным поведением – испугала… Но Марина совсем иначе отнеслась к происшедшему. Она возмутилась не мною, а Брюсовым. Вот строки из стихов об этом Марины. Она назвала их "Недоумение":

"…Ты такой неробкий, / Ты, в стихах поющий новолунье, / И дриад, и глохнущие тропки, / Испугался маленькой колдуньи?"

Далее строфа про какой-то «шипящий кубок» мне не понравилась, но возражать Марине было бесполезно.

--

   

Шла весна, голубые, длинные вечера. Почтальон принес письмо. Почерк Эллиса. АСЕ...

...Боже, как трепетно — бледен апрель!
Ландыши — словно из мертвого воска...
Если вдали засмеется свирель —
Нет ей нигде отголоска!

Где же весенних небес бирюза,
Где же лазурное кружево, тучки?
Ты опустила задумчиво ручки
И исподлобья мне смотришь в глаза.

...Что же сказать мне о бледном апреле?
Сам я потупился, горько молчу...
Словно мы оба из воска, но — чу,
Трели свирели чуть слышно запели.


Сердце гулко стучало. Я понесла стихи Марине. Как долго я этот листок берегла! Я писала о стихах, я писала долго, на очень маленьких листках, почти блокнотных.

Их, страничек, набиралось около тридцати, когда брат Андрей забежал ко мне и, дурачась, задел меня сперва по голове: «Бэба пишет! Письмо! Кому? Говори, кому? Эллису? Не мое дело? То есть как не мое? Я — кто? Я — брат! Я один, а вас — вами мостовую мости! А, не скажешь?» Убегая, собака за ним, он дернул листки, — ах! вся пачечка, уж вкладывала в конверт, — надорвалась сантиметра на три!

В отчаянии, не помня себя, схватив из стоявшей на столе вазочки — сколько уместилось в пальцах — охапку стеклянных литых разноцветных яичек, я ее кинула ему вслед. Чтото достигло его — как камень! Вцепясь в волосы друг другу, мы летели, крича, с лестницы, прямо под ноги входившему, в шубе, с черного хода папе.

Он еще не успел понять — еще дверь за ним выводила жалобную свою ноту, — как мы уже унеслись вверх; и мгновенная тишь у каждого из нас за дверями. Это, кажется, была наша последняя драка. Нам было восемнадцать и четырнадцать лет. В ту зиму мы еще дрались втроем — Андрей, Марина и я.


"...Как не стыдно! Ты, такой не робкий,
Ты, в стихах поющий новолунье,
И дриад, и глохнущие тропки,
Испугался маленькой колдуньи!

Испугался глаз ее янтарных,
Этих детских, слишком алых губок,
Убоявшись чар ее коварных,
Не посмел испить шипящий кубок?

Был испуган пламенной отравой
Светлых глаз, где только искры видно?
Испугался девочки кудрявой?
О поэт, тебе да будет стыдно!

Одна строка — про шипящий кубок — мне не понравилась, но возражать Марине было бесполезно, она бы не изменила ее.

...Он вылетает к нам, как птица,
И сам влетает в нашу сеть.
И сразу хочется кружиться,
Кричать и петь!..".

М. Цветаева. "Чародей"

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования