НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ - ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 4
ВОЙНА. ВЕСТЬ ИЗ ПЕТРОГРАДА
начало::окончание::содержание

Война! Как ножом отрезало многих друзей. В каждой семье не хватало кого-то. Толя Виноградов, Сережа и Петя Юркевичи, Володя Цветаев старший, Сережины и Борины товарищи, Миронов — все уже были — кто в военных школах (Коля), кто (Володя Павлушков, врач) — в действующей армии. Маринин Сережа, как только что поступивший на филологический факультет Московского университета, не был взят, имея отсрочку («Отсрочку!»). Неужели война продлится так долго, что, окончив Университет, он еще попадет на войну? (Все кругом плыло, смешавшись в клубок непонятностей. Уже шли первые поезда с ранеными...) Зачем? За что? Кому эти смерти нужны? Победы! Царские! А народы должны гибнуть... Так кружились мысли, не смея искать выражения — потому что это была одна логика: семейная, женская. Так думали и мать Толи, и мать Сережи и Пети Юркевичей, и где-то там далеко, в Сибири, неизвестная мне мать Коли Миронова, его отец, может быть, его сестры... Но кому было сказать об этом? Была и гремела сейчас другая логика — мужская. Логика страны — слово «родина», которая сейчас Русь (этим словом были испещрены газеты), побеждала, победоносно шла на Карпаты. И — что было всего удивительнее — этот ветер победных знамен так промчался по русской земле, что не слышно было возражающих голосов — тех, кто, казалось, могли возражать этому победоносному шествию. Споры партий, с детства нашего не смолкавшие, — смолкли. Или они шли — в подполье? Подъем национального чувства был в те дни так велик, что было (казалось?) единодушие.

И немного прошло дней, когда на звонок, пойдя отворить сама, я впустила Бориса — в военной форме. Погоны его были не похожи на те, что я видела на офицерах, и на мой вопрос Борис отвечал мне, что он идет нижним чином — вольноопределяющимся, так как у него законченного гимназического образования нет. (Он был исключен за дерзость учителю и не попросил прощения!)

Я смотрела на Бориса. Жалость была еще острее от невольного любования: он был так хорош — тот же! и незнакомый, в гимнастерке, схваченной ремнем, в галифе, сапогах, в новом очертании и цвете, и была ранящая строгость и чистота в отсутствии пышных волос вокруг шеи (назад знакомой волной отброшенных, золотившихся над высоким широким лбом). Остриженный, он казался еще худее, и его вбок надетая безкозырная фуражка странно и страшно единила его с толпами маршевых рот, уходивших мимо по улицам. Борис, в военной форме, ходит по моим комнатам.

— Мама в отчаянии, что я пойду нижним чином, буду в солдатских казармах, — сказал он с нотой горькой иронии в голосе, — но я не могу не идти. То есть именно она потому в отчаянии, что я иду до срока, меня еще не призывают, но она не понимает, что я не могу не идти сейчас, зачем мне ждать какого-то призыва? Умирают те, кто не нужен. Я должен узнать, испытать судьбу!

Он был верен себе! Везде и всегда — бой с жизнью (отталкиванье ее), чувство смерти в ней, зов к поединку, что-то «зловещее и прекрасное, как музыка Паганини» (по выражению Нилендера). И теперь, когда уже целый год мы были врозь с Борисом, когда он преодолел меня на своем пути, живет вновь один, как теперь еще по-иному мучительно дорог он был мне, войдя на мой новый порог уже гостем и — прощающимся, избирая себе вместо меня маршевую роту, идущий на то поле битвы, где ждет смерть.

Иначе идущие! Взятые по призыву. Из них никто не шел «узнать о себе» — годен ли жизни? — каждый только того и желал, чтоб не умереть (пусть другие умрут!?), чтоб вернуться (!) к очагу. У Бориса не было очага — ни материнский, ни мой ему не стал опорой. Ни препоны к единственному, что шло в счет: сразиться с судьбой. Узнать свой удельный вес. «Умирает человек тогда, когда он не нужен жизни». Это было credo Бориса.

Возьмут ли Сережу Трухачева? Коле, по Университету, отсрочка. Из Петербурга, переименованного в Петроград, Сергей Иванович Ковалев сообщил о своем восторге «от всемирного действа»; он проходил в университете военное учение, собирался — как иначе, чем Борис — принять участие в войне. Он потрясался грандиозностью «действа народов», «масштабами»! И я, внутренне на него прищурясь, спрашивала себя, как могло в нем так измениться все — с лета, когда он так слушал мою будущую книгу о безысходности самого существа жизни в мировом пространстве (с привидениями или без привидений!) вокруг летящего шарика Земли, со ждущей нас смертью, с неприемлемостью идеи божества над нами и безутешность этой идеи... Теперь, оттого, что кто-то убил эрцгерцога на этом самом шарике посреди мирового пространства, он перестал исповедовать свое философское мировоззрение — «возвращение билета» на мировую гармонию — и восхитился... масштабами боев?! Собираясь на его приглашение в Петроград (который мы, многие, еще все звали Петербургом) и на зов Розанова, я, конечно, стремилась туда теперь только к Розанову — свидеться после стольких писем! С.И.Ковалев стал мне уже совсем чужим человеком. Я писала (кончала) повесть о нас, не находя ей названия (кроме «Королевская игра» — хотя и не нравилось, но было уже все равно!)

И спешно, потеряв из-за войны Сорбонну, я вместо Парижа записываюсь на лекции в университете Шанявского — по древней и новой философии (см. Примечание №1). Вечерами на Миусской пустой площади большой дом сверкал этажами огней. Читали профессора: Кубицкий (см. Примечание №2), Рачинский (см. Примечание №3), Густав Густавович Шпет (см. Примечание №4), Виноградов (см. Примечание №5).

--

   

Примечание №1:

…записываюсь на лекции в университете Шанявского... — Имеется в виду Московский городской народный университет им. А. Л. Шанявского.

Открыт по инициативе и на средства либерального деятеля народного образования генерала А. Л. Шанявского (1837—1905). Закрыт в конце 1918 г. в связи с реорганизацией системы народного образования.

Примечание №2:

Кубицкий А. В. — профессор историко-филологического факультета Московского университета, переводчик с древнегреческого «Метафизики» Аристотеля.

Примечание №3:

Рачинский Григорий Алексеевич (1853/9—1939) — известный филолог, переводчик произведений Ф. Ницше, Г. Мопассана и др.; последователь Вл. Соловьева; играл видную роль в московском Религиозно-философском обществе.

Примечание №4:

Шпет Густав Густавович (1879—1937/1940) — философ, последователь феноменологии Э.Г уссерля. Профессор МГУ; вице-президент Российской академии художественных наук (1923—1929). Репрессирован.

Примечание №5:

Виноградов Павел Григорьевич (1854—1925) — историк, специалист по истории европейского средневековья. Профессор МГУ (с 1884 г.). С 1917 г. — в эмиграции, профессор Оксфордского университета.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования