НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ - МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 2
В ГИМНАЗИИ ПОТОЦКОЙ. ЗИМНИЕ ДНИ. ПОДАРКИ. МАМИНЫ ДНЕВНИКИ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Какой пищей для поэтического воображения и сочувствия поэта стало для Эллиса, пришедшего, как домой, в наш сиротский, сиротливый дом — это последнее «но» дневника нашей тридцатисемилетней матери! Став перед нами, скрестив на груди руки, тонкий, в черном сюртуке, бледный, яркие, как у вампира, губы, большой лоб, переходящий в лысину, правильные черты, он впивается в нас острым взглядом зеленоватых глаз. И уже несутся вдохновенные, фанатические предсказания.

— Вы, Марина, — это дорога среди шумных площадей со знаменами, музыкой, со скачущими конями, в домах открываются окна, там — лица, там машут платком, несется звук флейты, плачет скрипка, откуда-то — орган... Барабанный бой... Вы, Ася, — это узкая прямая дорога, безлюдная. Никого! И она уходит во тьму. Вы слишком умны, Ася. Вы обречены. Вы должны прочесть Бодлера «Цветы зла» и Роденбаха «Carillonneur» (звонарь, фр.), — не читали? Прочтите. У Марины есть. То есть я не знаю. Он должен быть! — Он слегка топал ногой. — Есть? Ну конечно! Как может у Марины не быть «Carillonneur»? Город каналов и теней, город туманов.

И Марина приносит мне — от Готье — желтый французский томик «Carillonneur» с надписью: «Tu vivras desormais silencieuse et reveuse Comme cette triste fumee qui s’en va vers le ciel...» («Отныне ты будешь жить молчаливой и мечтательной, Как этот печальный дым, уходящий в небеса...», перевод фр. строк, надпись мне на книге — Марины). Эллис писал нам письма. Всегда порознь — отдельно Марине и мне. Посвящал нам стихи. Мы пылко ему отвечали. Жизнь забила тройным ключом.

Наш рассказ о маме, нашем детстве, ее любви к Тигру и ее неуходе от папы — чтоб не разбить жизнь ему (разбила сердце себе), о ее болезни и смерти, пал на готовую в Эллисе почву: поэт в нем принял в себя ее судьбу. Образ мамы стал воплощаться с почти устрашающей яркостью. Она оживала в комнатах, ею покинутых.

Раздвоение было в Эллисе. «Я между Дьяволом и Богом / Разобран весь!» — так написала позднее о нем Марина в посвященной ему поэме. И в миг, когда был готов протест в нас вспыхнуть враждой к нему, — в этот миг сломом его интонации, всплеском руки — все изменялось, и мы затихали от звука его упоенного голоса: «...Буря затихла. Снова колонны / В бездне дрожат золотые...» (стихи, посвященные Эллисом Марии Ивановне Сизовой).

Эллис переключался мгновенно. Уже светлый рассказ его уводил нас из тьмы. Мы уже шли за ним по Белому замку, где жил маленький Мальчик и его подруга, Девочка в белом — «Они никогда не ссорились, только один раз» — рука вдохновенно вскинута вверх, — «Один раз они поссорились: Мальчик хотел, чтобы апельсин взяла Девочка в белом, а Девочка в белом требовала, чтобы его съел Мальчик...»  Как все казалось легко в мире, где есть такое! А он говорил, говорил...

Знакомые — старческие уже — шаги за дверью, дверь нашей бывшей детской раскрывалась, папа с горящей свечой в подсвечнике стоял на пороге. Мгновенный переброс взглядов (Маринин — в мой): поздний час! Но папа жалует Эллиса, увидев его, он что-нибудь говорил доброе и шел снова вниз по темной лестнице через залу, гостиную, в кабинет, к своему Музею, унося подсвечник с зажженной свечой.

...А мы уж в Багдаде... Рог луны над мечетью. В черную тень дома вплывает, скользя неслышно, тень человека — это город, где когда-то был Карлик-нос, корабль погибает в волнах, и спущена с него в море шлюпка. Среди женщин — она! Они спасены. Пристань. Ночь. Как скрещиваются шпаги, так скрестились вновь — две судьбы. Человек вышел из тени дома. Рог луны вошел в облака. Между тех двух пролегла целая жизнь. Годы и годы скитаний. Он услышал ее голос — не вздрогнул, он не узнал его. Легкий когда-то стан был почти сгорблен бедой. Шаг был медлен. Она опиралась о руку спутницы. Исхудалое, потемневшее, потухшее лицо было неузнаваемо... «Но глаза, но глаза были — те же...»

Эллис приходил всегда неожиданно. Всегда вечером. Он не говорил, что скоро придет. Уговора с ним не могло быть — дней для него не было. Мы не звали его: разве зовут радугу? Воздушными мостами летели меж встреч — письма, в них жили стихи. Увы, я не запомнила стихов, им посвященных Марине, да, может быть, она и не все их давала читать мне.

Уверенная теперь в моем понимании, Марина шла ко мне, говорила последние стихи, и мы повторяли их вместе, в один голос. Затем, тоже часто в один голос, с полувопросом: «Пойдем?» Мы шли. Мы шли по Тверской — всегда вниз, по дороге к Охотному, никогда — вверх, к Брестскому вокзалу (теперь Белорусскому). Тот бок, с Тверскими-Ямскими, по ту сторону Садовой, — был чужой.

Временная отдаленность наша друг от друга, вызванная моим еще детским возрастом, Марининым интернатом 1906—1907 года и ее уходами со взрослыми на собрания, — теперь, в конце 1908-го, сменялась теплом и близостью — уже шло мое отрочество. Этому способствовала дружба Марины с моими подругами Аней и Галей.

--

   

"...Мы бывали с папой у Захарьиных — вдовы и дочерей знаменитого доктора, поразительного диагноста, бравшего за визит сто рублей и вызвавшего по Москве — своими резкими повелительными выходками — множество рассказов о себе.

Из них я помню один: войдя в комнату к больной купчихе, окутанной облаком перин и камфарных и валерьяновых запахов, он, молча пройдя к окну, кулаком выбил в нем стекло, затем приступил к осмотру больной. О его лечении рассказывали чудеса.

Увы, его единственный сын, Сергей Григорьевич — в семейном альбоме красавец и силач, умер двадцати восьми лет от чахотки в Каире. (Обещанное доктором Б. открытие — избавление от чахотки — медлило и теперь: два года после маминой смерти.)

Вдова же Григория Захарьина — палата образования и ума — маленькая, ласковая старушка, теперь медленно умирала от сахарной болезни и, несмотря на уход дочерей и советы учеников своего знаменитого мужа, очень страдала и тайком от дочерей тянула руку к сахарнице...

Жили Захарьины в богатых хоромах, и мы, как всегда, незаметно переглядываясь, люто тосковали в чужой обстановке.

...Недоуменье и высокомерье в Марининой чуть дрогнувшей брови. «Воспитанности» у нас хватало на опущенные глаза, вежливые улыбки, от них еще тошней на душе. Папа же, говоря о нас, как в детстве, ласково, в простоте мудрого сердца звал нас «мои козы».

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования