НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ - ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 4
ДРУЗЬЯ МАРИНЫ. ВРЕМЯ. КНИГИ
начало::02::03::04::окончание::содержание

Однажды, в зимний день, посыльный передал мне нарциссы, мои любимые цветы с Лозанны. Это случилось, когда папа был дома. Может быть, в первый раз папа вдруг осознал, что я расту, уже девушка, – и покосился на меня суровым взглядом из-под нахмуренных бровей и очков.

– Кто это присылает тебе зимой – живые цветы? -спросил он строго.
– Один студент. Он с Кавказа. Мы познакомились на гимназическом балу (словом «студент» я хотела себя защитить, что – взрослый, не мальчик…).

Но папе оно прозвучало иначе.

– Студент! – сказал он. – А думала ли ты, что такое зимой – цветы для кармана студента? Сколького он должен был лишить себя, чтобы тебе купить и прислать этот букет? Вот – подумай. В нашей семье себе не позволяли таких вещей…
– Но, папа, я же не просила его… – сказала я беспомощно и устыженно.
– О таких вещах не просят, а их отстраняют. Мама была очень скромна и в нарядах и в украшениях. Я студентом – снимал за городом сапоги, берег их. Мы живем подножным кормом, – что заработаем, на то живем. Не позволяй больше таких вещей. Запрети.

И он ушел к себе. Навстречу мне шел Анрдей: "Что, матушка, попало? "Мы живем подножным кормом", наверное, да? – И смеясь, он унесся вверх по лестнице, и оттуда донеслась мандолина. Слов папы он не слышал. Но папа не раз повторял их, и он шутя о них догадался.

По-прежнему Марина входила ко мне — постоять у раскрытой в мороз форточки, дыша клубами холода. Сказать: «Так мало ем — и все с уксусом — и так мало худею! Хоть бы заболеть, что ли, — тогда, может быть, похудела бы... Год назад сколькоставила ноги в таз со снегом — и ничего!»

Или: «Тоска! У тебя тоже? Пойдем в синематограф!» Мы шли. Иногда попадали на картину с участием Асты Нильсен, актрисы неподражаемого таланта и очарования. Ее худое лицо, острое книзу, огромные темные глаза, всегда трагические роли, высокое мастерство создания образа, полного грации и горечи, одиночества, мужества вынести все до конца, — в какое чудесное содружество мы попадали, зайдя через ненавистное фойе, где столько людей и столько пошлости, — в темную залу с трепетом лунного экрана. Аста Нильсен! Ее невозможно забыть. И волшебная условность тех лет кинематографического искусства, состоявшая в заколдованном молчании экрана, перешагивание в мир теней, которых сопровождали пояснительные строки, — и постоянное, вдобавок к ним, угадывание происходящего!

Иногда мы попадали на комедии Макса Линдера. Смех опьянял. Улицы большого города переносили за границу, в детство. Мы возвращались, отвлекшись от себя, от своих печалей, размышлений и чувств. На каком-то гимназическом балу мне представили молодого человека в студенческой форме — Льва Борисовича К.

Мы танцевали вальс и другие салонные танцы и разговаривали о литературе, о любимых произведениях, о современных поэтах. Темные (близорукие?) глаза, голос низкий, с улыбчивыми интонациями и взгляд внимательный; что-то чуть поучающее в его старшинстве и одновременно — его захваченность нашей беседой, удивление моими молодыми — немолодыми — суждениями. Он — с Кавказа: учится в Москве. Кружась в танце, думаю: «Так вот и пойдет жизнь, в постоянных сменах лиц, голосов и имен... В постоянной грусти привыкать, отвыкать, перебарывать — и потом забывать...»

Нет — штемпель не московский. А! (разочарованно). Это Лев Борисович, с Кавказа... Но в конверте письма не было. Фотография человека с закрытыми глазами, страшная. И слова: «Лёва на смертном одре». Я вскочила: Лев Борисович! Умер! (Под словами подпись: «Брат Шура».) Умер... умирал — я не знала! Умирая, просил мне послать фотографию, просил, чтобы сняли... Дал адрес!

Вне себя от горя, я бродила по комнате, сжав руки, оплакивая друга и свою жестокую беспечность — совсем не думать о нем, ни о его отношении ко мне. Вот оно, настоящее горе... Я вспоминала малейшие черточки и выраженья его лица, мне улыбавшегося. Если бы он знал, как мало ему оставалось жить! И моя преступная беспечность — не оценить его отношения ко мне.

В слезах, упрекая судьбу, что нет со мной Марины, не в силах ничем утешиться, я металась. В смятении я пошла на телеграф. Моя телеграмма к матери начиналась: «Сочувствую тяжелому неожиданному горю». Я знала: она, как я, сейчас мечется, не находя утешения. Мне было почти страшно от его прощальных слов. Глубоко в ночь. Я писала о нем дневник, обливая страницы слезами, с опухшим от них лицом. Сколько прошло? День? Два? Я была выключена из жизни. Наконец пришла ответная телеграмма. Она гласила: «Лёва здоров. Шура наказан…» Читая, я не поняла. А когда поверила — какая гора с плеч! И сразу — спутник-юмор... Марины нет, вот бы вместе смеялись!.. И совсем он не любит меня, и никакая я не преступница... Господи, как хорошо!..

--

   

"..Я ничего не пишу о нашей экономке — Александре Олимпиевне, а между тем это была довольно своеобразная женщина.

Средних лет, невзрачная наружностью, с жидкими русыми волосами, невысокого роста, она обладала необычайной живостью характера, беспокойного и даже суетливого, но была весьма наблюдательна и умна, хотя и были ее наблюдения иногда внушены некой подозрительностью ее ума, видевшего не то, что есть, а то, что ей кажется.

Так она, например, мало понимая наши с Мариной сущности, судила о нас по-своему:

"Все надеетесь на папу — папа заработает, папа даст, папа купит, — а не думаете, как ему все это достается, не видите, как он ночами работает".

Мы видели.

Но она понимала его упрощенно, что ли. Разве папа мог не сидеть за письменным столом? Ведь там протекала его жизнь.

Материальных же соображений у нас вообще не было. Знали, что есть «мамины деньги», завещанные. Из них платили ее пенсионерам — никогда зря у папы денег не просили.

Не в деньгах для нас была суть. Но именно это ужасно беспокоило Александру Олимпиевну в нашей необычной семье.

Она тщетно старалась создать тут что-то по-новому, как когда-то «немка».

Но о папе она очень заботилась — о режиме питания, о его мечниковском лактобацилине. Заботилась, как никто из нас не умел...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования