НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ - ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 25
ШВЕЙЦАРИЯ. МОНТЕ-КАРЛО. ФРАНЦУЗСКАЯ РИВЬЕРА. РАССТАВАНИЕ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

В Москве зима, а у нас, у Лазоревых берегов, на горе поросшей мимозами, – весна. Скоро Маринина свадьба. В синюю звездную ночь высоко над морем за бутылкой вина и тортом мы вспоминали Москву. Мысленно поздравляя Марину и Сережу, подняв за них новогодние бокалы. Шел 1912 год.

Что сулил нам Новый год? Решимся ли мы соединить наши жизни так, как это делают все, поселимся ли мы вместе после нужного для Москвы, для папы, чудного для нас, смешного «законного брака», или каждый пойдет своим путем, пренебрегая внешними формами? Останусь ли я жить за границей, если Борис захочет жить в Москве? Поеду ли с ним? Останусь ли жива или умру? Мы ничего не знали. Мы прислушивались, может быть, к душевным движеньям друг друга, проверяли отношение друг к другу? Бог весть. Что заставило Поля Элюара и Галю, уже имея дочку нескольких лет, расстаться, Элюара — уехать жить на Таити, Галю — остаться в Париже, затем им жить вместе вновь, опять расстаться — и «идти своим путем»?

Я вспоминаю те недели в Trayas с нежностью. Что-то было и в той природе, и в нашей молодости, и в складывавшихся каждый день заново — отношениях — весеннее, как запах мимоз. Мы много ходили. Борис пробовал мне читать свой любимый «Пиквикский клуб» и своих «Трех мушкетеров», свои «Мертвые души» в ожидании дня, когда мы прочтем вторую половину «Идиота». Лазили по горным тропинкам, спускались к морю, часто ездили в Ниццу на полдня, на день и возвращались домой. Казалось, мы живем тут — давно. Будем — долго?

На станции Лётрайас, у поезда, в который мы готовы были сесть, чтобы ехать в Ниццу, большой щенок попал под колесо, перебегая, должно быть пути. Он плакал и выл, беспомощно пытаясь встать, и тащился дрожа, жалобно глядя на людей, не обращавших на него внимания, спешивших мимо. Каким родным мне стал в этот миг Борис! Мы бросили поезд и занялись судьбой бедняги. Мы куда-то бегали, доставали материал для перевязки, ласкали и утешали песика, благодарно лизавшего руки, терпеливо давшего перевязать лапу. Затем ходили по всем станционным дверям, рассказывая случившееся, и устроили, наконец, щеночка у какого-то доброго сторожа. Тогда, взволнованные и нежные друг к другу, продолжали свой путь.

Этому трудно поверить, и я, сколько смогу полвека спустя, попытаюсь объяснить две вещи: это его решение — при моей беременности и мое согласие на его отъезд, не смягченное моей беременностью. Может быть, проще всего для объяснения этих двух вещей будет предположить в нас двоих равную степень гордости? Оскорбленности? Или, тайно, каждый из нас стремился остаться наедине с собой по каким-то интеллектуальным своим свойствам?

Или мы не по-настоящему любили друг друга, или мое материнство возросло уже до того, что мне отец моего ребенка не так уже и был нужен? Знаю одно: я не попросила Бориса остаться, даже в самый час его отъезда, и не испугалась остаться одна, ни одним движением — ни человеческим, ни женским не постаралась его решение смягчить. Но галантно предложила проводить его до русской границы, так как он плохо знал языки. И мы приступили к отъезду.

Таков был Борис. Он полон противоречий. И вот однажды он мне рассказал, как его брат Николай, получив на экзамене на аттестат зрелости, как тогда называлось, не ту отметку, которую, считал, заслужил, подошел к экзаменатору и дал ему пощечину. Негодование сжало мне горло. Овладев собой, я сказала ледяным голосом: «Какой грубый человек ваш брат!». С этого начался наш первый разрыв с Борисом. Ни спора, ни объяснений. Но то, что последовало, – было решение Бориса уехать назад, в Россию. И я не попросила его остаться. От гордости? Не оспорила. Этому трудно поверить. И он собрался в путь, уехать назад в Россию.

Но я захотела проводить Бориса до русской границы, так как он плохо знал языки. И мы приступили к отъезду. Борис бредил Испанией, и я, вспомнив это, предложила перед отъездом из Ниццы проехать туда на несколько дней -«на прощанье». Борис колебался. Его лицо дрогнуло слож-нымии чувствами – желанием увидеть романтическую Севилью? Благодарностью мне? Восхищеньем моим мужеством? Кто знает? Но что-то сжалось у его рта и ноздрей, и он ответил отрицательно – ехать так ехать! И мы поехали. Меня Испания не влекла.

Папины письма, письма Марины и друзей продолжали идти на Ривьеру, а мы уже выходили из поезда на так недавно покинутом вокзале Варшавы. Поезд в Москву шел назавтра. И мы остановились в гостинице. Вечер провели весело, в цирке. В цирке была борьба. Внимание наше привлек борец - худой, темнокожий (смуглый), бородатый и немолодой. Его каждый раз клали на лопатки, и он, сердясь, не то ревел, не то выл, как животное. Был он нестерпимо жалок. Эта жалость снова сблизила нас. (Может быть, оба мы удержали вздох – о расставании?) Но гордость молодости диктовала ne pas revenir sur ses pas. На другой день поезд увез Бориса в Москву, а я осталась в Варшаве.

--

   

"...Я не написала об одном еще сильнейшем, чем стрельба, Бориса и моем увлечении: мы купили маленький «Кодак» 6 х 11, помнится, и яростно снимали окружающую красоту. Вечером, запасшись всеми существующими волшебными порошками, превращали порошки в жидкости, наливая их тонко и едко пахнущий растворенный яд в не менее волшебные сосуды, мы в углу комнаты, превращенной в лабораторию средневековья, при свете красного фонаря, наклонялись над зельями.

В них, как в гоголевских сказках, начинало появляться чье-то обличие — человека, дерева, горы или моря, или их — на века слившегося объятья; силою ядов и, может быть, страстью нашего смотренья там вырастали крошечные рощи мимоз по фантастически изогнутым холмам надморья.

Возникали, как в микроскопе (нет, обратно ему, растящему невидимо-крошечное), как раз уменьшенные, как на географической карте, пейзажи, пойманные объективом и — вдруг — дарящие себя из облачности и мглы неумолимо-правильным сочетанием черных массивов и белых прозрачностей пленок...".


"...Чтоб не забыть: материальная сторона отсутствовала в наших поступках, то есть молчала по той причине, что я была вполне обеспечена матерью, не говоря об отце. Отъезд Бориса с этой стороны никак не влиял на мою жизнь...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования