НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ - ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
У ХУДОЖНИКА ХРУСТАЧЕВА. МАСТЕРСКАЯ ВОЛОШИНА. ВЕРЕСАЕВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

С нами за стол на террасе садился еще один вновь приехавший — какой-то, сказали, студент из Петербурга — кажется, химик? Что-то глубоко неинтересное: чинный, как все петербуржцы, в белом кителе, смуглый, некрасивый, худой (это было единственно в нем приемлемое), темноволосый, молчаливый в меру и в меру любезный — никакой. Я видела его много дней и при взгляде на него испытывала скуку. Как он не шел к волошинскому дому — и как он сюда попал?

Были и еще художники (и один из них через много лет оказался Фальк — он встретился мне в Узком, доме отдыха Цекубу (бывшем имении Трубецких по Калужской дороге), и, когда нас знакомили, с удивлением и шутливым укором сказал мне (высокий, широколицый? смуглый и темноглазый):

— Как, вы не узнаете меня? Никогда не видали? А откуда же я знаю, что у вас сын Андрюша и что вы перед войной в двадцать лет собирались в Париж, в Сорбонну? И мы с вами так долго, до рассвета, пробеседовали на скамеечке у дома Максимилиана Александровича в Коктебеле...

Смущенно смеясь, я каялась в полном забвении и по сей день не пойму, как можно было нацело забыть (зажить, как за-спать) собеседника, человека? Но — так. И вот как-то вечером на этой самой скамейке нас оказалось несколько человек, затем кто-то ушел, и со мной остался и разговорился тот самый петербургский студент. Его звали Сергей Иванович, а фамилия — Ковалев (см. Примечание №25).

Об этом ли будущем Париже зашла речь? Как перешла на серьезное и мне — сокровенное? Удивленная нежданным умом собеседника, я оживилась, и скоро оживление это перешло в глубокий интерес, в восхищение: этот сухой и чинный петербуржец понимал весь ход моих мыслей, ловил на лету реплику, предвидел вопрос и под корой сдержанности, под лоском воспитанности и холодка мне открылась душа, пламенно тоскующая, вопрошающая жизнь о смысле ее голосом, сходным с моим.

Какая ирония, изысканная и горькая, какой протест, убийственно неотразимый ничем, что могла предложить жизнь, рдели в этом «скучном» человеке. И я не заметила его! Наши выводы совпадали в потрясающей закономерности. Все, что я, как ответ, отвергала, отвергал и он. Как и я, он старцу Зосиме с его малокровным Алешей противопоставлял его брата Ивана. Ему, как и мне, было нищенством и тщетой все пышные слова об «обществе», «человечестве», летящих вместе с Землей вокруг Солнца к некой будущей бессмысленной катастрофе — столь же произвольно-бессмысленной, как и отсутствие ее! Не утешало! Ничто! «Мир есть иррациональная очевидность», как позднее написал мне мой собеседник. И как это мне звучало! И как звучали ему мои сборы в Сорбонну, моя будущая книга о философах-отрицателях! Он загорелся ею.

— Как это все поразительно. Кто мог бы подумать... Такая юная женщина, — а знаете ли вы, сознаете ли, что вы будете первая женщина-философ? И вы так мало читали философов, собственно, не читали! Я бы хотел вам помочь на этом пути... ваш ум, ваш талант — это же будет изумительная книга! — Вокруг нас уже все стихло, луна погасила берег, зашла за дом, море пропало. Шла глубина ночи.

Был какой-то мглистый час, море темно пропало в небе, их нельзя было различить. Но не с того ли начался разговор наш, что я припомнила, как однажды Алексей Николаевич (Толстой), когда мы стояли на берегу, глядя на большой низкий шар багровой луны, стоящий над морем, сказал:

— Представим себе, что мы — последние люди на земле перед концом света, что это — последний восход луны, наступает мгла...

И почему-то, когда он это сказал (я не люблю Алексея Николаевича, и Марина его тоже не любит, но он талантлив и владеет своим голосом), он сумел передать ужас этих последних людей...

И мне что-то Сергей Иванович ответил? И отсюда ли пошел виться ручей беседы — о земле, вертящейся в пустоте? О бесконечности, которую нельзя осмыслить, и о том, что нельзя осмыслить конца? На каких мостках над бездной встретились наши мысли? Только каким-то совсем незнакомым волнением всплеснулась эта бесплотная ночь! — Словно не мы говорили, а страсти наших мыслей, сходных, бросились навстречу друг другу в головокружительной схватке согласия, слияния, в изумлении, потрясенном признать себе тут равного, на высотах дерзостно горького одиночества, царственного доселе...

Но еще было одно, что делало эту ночь необычайной: мы отсутствовали как мужчина и женщина: этого знакомого, ненавистного транса, что берет тебя голыми руками и кидает в огонь, — не было. Собеседник не влек меня, и я не влекла его, так, по крайней мере, мне казалось. Как я была благодарна ему! И это было упоительно — свобода от тех чувств.

--

   

Примечание №25:

Сергей Иванович Ковалев — студент-химик Петербургского университета; с ним АЦ познакомилась в Коктебеле в 1914 г. Ему первоначально была посвящена ее книга «Королевские размышления», позже переадресованная посвящением М. А. Минцу.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008


"...Ночь, сон всего побережья. Вдвоем и в такой безопасности! Безукоризненная сдержанность мужская — при уже слившихся наших умах в беседе — как это было ново, как чисто, лишено мути влечения. Что-то кристаллическое (в куске горного хрусталя, поднятом в Альпах) или когда смотришь в хрустальное яйцо, граненое, в бесчисленные, закономерно-слитые в остром узоре искры огней). Каждое имя, называемое им или мной — Ставрогин, Иван Карамазов, Кириллов, ибсеновы герои, чуявшие нашу бездну, космическую безнадежность бесконечности, которая поглотит все; нас, землю, над которой безутешно носится человеческая идея о Боге, небо, звездное, поразившее Канта, и вечный возврат Ницше (не в ту ли ночь я услыхала впервые о вечном возврате от моего собеседника?), — все колдовало над нами в ту ночь под тихий плеск моря, не давая усталости проснуться и нас развести... Уже начинался рассвет, и где-то в деревне звуки начинавшегося нового дня... Я пошла к себе спать — перед утром (в этот чудный час, когда все еще спят и проснутся, как только ты уснешь), в час еще без теней и без шума...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования