НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ - ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 7
МАВРИКИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

Два часа ночи. Тихо. Все вы спите, мои друзья (кто в объятьях вам близких людей, кто один со сновиденьями), — а в моей тихой маленькой комнатке верно горит огонь (по Андрееву (см. Примечание №16): «Огонь в ночи опасен. Для тех, кто блуждает? — Для того, кто зажег»).

Я. Он. Да, ночь. Но не беспокойтесь: мы чрезмерно далеко друг от друга. Он на одном диване, я на другом. Где-то часы тикают... Удивительно — тихо. Удивительно — безнадежно. Удивительно — хорошо. Как я хотела бы, чтобы вошел М.А., сел в кресло, мы бы курили... Вот это — веселье. Вот это — жизнь. Но что есть — помимо?

“Рухнули надежды” еще раз. Еще раз я, как в тумане, смотрю на Платона и Виндельбанда (см. Примечание №17). Еще раз кладу на горячие глаза — руки, в моем “тихом” веселии. Еще раз я смотрю вперед с любопытством: как я умру? Сойду ли с ума? Что будет?

Мне так легко сорваться со всякой орбиты! Приблизить конец на много. Мудрость. Безумие. Как часто эти две вещи меняют места! Что делать сегодня? Солнце горит. День пройдет. Земля летит. День — как весенний... Подойти к полке, взять “Логику” Виндельбанда, искусственно наполнить свой день часами и получасами! Что делать? Где правда? Где я сама? Я провожу с М.А. ночи и вечера. Говорим. Скользят шутки и развиваются мысли, раздается смех, я лежу на диване, читаю дневник, потом я его закрываю, пьем чай, пьем вино.

М.А.! За все то зло, за всю ту печаль, которые я вам причиню — разнообразием своих атрибутов — я бы хотела сейчас — взять в руки свои эту мозаику чувств и тут, у вас на глазах, бросить ее в огонь, оставив из нее то, что вам нужно.

Я хотела бы быть вашей матерью, вашей сестрой, вашим другом, вашей возлюбленной, если вы это хотите, — нет! Я хотела бы быть для вас чем-то, чем никто не будет для вас! Но невозможное — невозможно, все будет так, как должно, я, вероятно, окажусь хуже, чем вы и я сейчас думаем, — простите меня — и, если можно будет забыть меня тою, какой я буду, вспомните меня, какая я есть. Вечер. Лампа. Диван. Рюмочка литовского меда. Два, три, четыре часа утра. Белая шкура. Разговор, тишина. Я говорю, что все безнадежно, что я не понимаю страсти, слитой с любовью, что любовь моя бесполезна и целомудренна, что я столько раз любила и так легко могу полюбить…»

Вскоре после моего знакомства с женщиной, которую любит Борис, с обаятельной и красивой, с Марией Ивановной Кузнецовой, мы вновь встретились у Марины. Комната, временно занятая у нее Борисом (почему он не жил у матери в этом времени — неясно), была свободна, и мы ушли с ней вдвоем туда, сели на диван и долго дружески говорили. Она все больше мне нравилась. У нее были чудесные интонации и необычайно заразительный, мелодический смех, чувство юмора и при русской широте натуры — глубокая и душевная тонкость.

Я рассказала ей все, что было полезно ей, о семье Трухачевых, о их фамильных чертах и о том, с чем было бесполезно бороться в Борисе. Она слушала вдумчиво, все понимала. Ревности я не чувствовала никакой. Наоборот, радостное волнение от того, что другая берет на руки его трудную жизнь и душу. Пусть будет ему радостней и веселей, чем со мной!

Мы провели весь день вместе, а часть ночи с Мариной, и я помню, как неудержимо мы втроем смеялись, лежа у Марины в комнате — на диване? на шкуре? И под утро, вдруг ощутив страшный голод, утоляли его — с большого плоского блюда клюквенным киселем с хлебом (?) — единственным, что, пойдя вверх по лесенке в кухню на разведку, отыскала в своем хозяйстве Марина.

Давно, с отрочества, с дней с моими подругами Аней Калин и Галей Дьяконовой, с поездки к Марининой учительнице французского, прелестной Елене Адамовне Гедвилло (см. Примечание №18), не было у нас такого «втроем» с женской, родной душой. И потом стихи, стихи, которые нам читала Марина — до утра и которыми так восхищалась Мария. И какие-нибудь час-два сна перед началом дня...

--

   

Примечание №16:

…по Андрееву: «Огонь в ночи опасен. Для тех, кто блуждает? — Для того, кто зажег». — АЦ приводит фрагмент из драмы Л. Н. Андреева «Черные маски». Точнее текст звучит так:

«Первая маска. Безумный Лоренцо слишком ярко осветил свой замок.

Вторая маска. Огонь среди ночи опасен.

Первая маска. Для тех, кто блуждает?

Вторая маска. Для того, кто зажег» (Андреев Л. Черные маски //  Шиповник. 1908. Кн. 7. С. 48).

Примечание №17:

Виндельбанд Вильгельм (1848—1915) — один из главных представителей неокантианства.

Примечание №18:

Елена Адамовна Гедвилло — преподавательница французского языка в гимназии М. Г. Брюхоненко в 1909 г. МЦ упоминает ее в письме (1930) к французскому поэту и критику Жану Шюзвилю: «Мадемуазель Guedwillo любила стихи и молодость» (МЦС. Т. 4. С. 419).

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования