НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ - НОВОСТИ МУЗЕЯ - КОММЕНТАРИИ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ    
 
 

Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ - ЧАСТЬ ВТОРАЯ - МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

...И вот еще один нырок мой в прошлое. С восьмилетним сыном (скоро девять!) вхожу в комнату человека, не виденного мной с тех самых волшебных, моей второй встречи с ним (осень 1911-го) дней. То есть, может быть, и встречала — у Драконны или на улице, но интимно не говорила.

Он Бориса почти не знал, Маврикия — тоже, прошло десять лет! Вхожу к человеку, которого мы, Марина и я, любили первой любовью в декабре 1909 года.

Вхожу, улыбаюсь, представляю сына, жму руки, какие-то посторонние люди, немое изумленье о том, как изменился Соловьев — за лет... двенадцать? что не видала его: совсем другой человек! ничего даже сходного! — зоркий взгляд (боковой!) в сторону Владимира Оттоновича — вижу, узнаю, тот же!.. и, здороваясь, — не гляжу и не вижу его: раболепное служение застенчивости. Непереносимость фальши, ненужность встречи! Отвращение (вся шерсть — дыбом)
к любезности, — нет, не то слово... к сострадательности, с которой встречает тебя когда-то любивший, тебя, постаревшую, с сыном прошедшую годы нужды...

Это желание — помочь! Накормить! То, что в другом месте тронуло бы, согрело... тут... Как в «Эрос и Психея» — тем канделябром сжечь этот сострадательный дом! Накормить! Тщета! Один раз накормить! Не спасая от голода завтра! Пожалеть! Какая фальсификация чувства! Ту, которую когда-то любил! И — уж в вихре эфемерных вещей, напущенных в мир Вельзевулом, — к горлу клубок! Цветаевская, мейновская гордыня... может быть, и бернацкая кровь — той, двадцатисемилетней бабушки?

Каким-то лассо тоски нежданно обертывается час. И, может быть, ушла бы — до чая, до накрытого нам стола — если б опять не застенчивость (несовпадение накала тайных чувств с нищетой какогото «действия») — и не жалость, постоянная, ноющая, — зерно материнства — сын так радуется, входя к приветливым людям, так нуждается в баловстве еды, встречаемой в 1921-м только в гостях... Если бы не всепроницающая задумчивость, колдовская линза анализа, обводящая все, что с тобой происходит, горит спокойствием, беспощадным, всеутоляющим... Но уже было мне ясно, что иная завороженность холодит и горячит сердце, тронутое иной тревогой.

...Совсем другой человек! даже ничего сходного — в черной длинной сутане, с серебряной головой (волосы Владимира Соловьева), с черно-серебряной бородой Гаршина (см. Примечание №15), с гаршинскими страдальческими глазами. Видение... человеческой муки, чистой и отрешенной, среди стесняющихся, рассуждающих, путающихся в себе — нас... И тогда, обведя взглядом комнату, — вдруг облегчающий вздох! Окна, двери, стол, полки книг... Словно бы с потолка — свет или музыка? Все размыкается, легко и согласно, проникновенно и просто, и летучей мышью в угол — гордыня! Какой позор только что был здесь! Во мне! Пылал пламенем... Дружеский хлеб, хлеб сочувствия и помощи, священный, оттолкнуть — как же глубоко зло в сердцах наших!

Гляжу ясно на соловьевского друга, и он уже стоит рядом. «Ася...» — смотрит проникновенно и просто неисчерпаемым взглядом... Желтые глаза, треугольники бровей, резкая тень у щек... Нилендер!..

Горькая ирония, с которой в тот вечер говорили они о Толе Виноградове, показывала, что его песенка среди друзей — спета: он был мне рассказан как отъявленный карьерист, больного самолюбия и дешевого тщеславия человек. Уже дошла к ним весть о моем визите к нему, о им поздней сказанном: «Мне в библиотеку нужны не юбки, а штаны» (эти слова, впрочем, мне передал кто-то другой). Не помню — Соловьев или Нилендер — старались мне отсоветовать идти к нему, как собиралась, на службу. Но я хотела попытать судьбу. Моя прежняя «власть» над ним в долгие годы нежной нашей дружбы заявляла свои права. С трудом верилось, чтобы Толя действительно отказал мне... в работе! Зная, что я — вдова, что у меня сын. И опять: отказать мне в настоящей беде неустройства после того, как папа много лет продвигал его, студента из бедной семьи!

   

--

Примечание №15:

Гаршин Всеволод Михайлович (1855—1888) — писатель, участник русско-турецкой войны. Страдал припадками душевного расстройства, покончил жизнь самоубийством.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

 

 

  Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома  
  ---Феодосия Цветаевых
---Коктебельские вечера
---Гостиная Цветаевых
---Марина Цветаева
---Анастасия Цветаева
---"Я жила на Бульварной" (АЦ)
---Дом-музей М. и А. Цветаевых
---Феодосия Марины Цветаевой
---Крым в судьбе М. Цветаевой
---Максимилиан Волошин
---Василий Дембовецкий
---Константин Богаевский
 
         
  Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей  
  ---Хронология М. Цветаевой
---Хронология А. Цветаевой
---Биография М. Цветаевой
---Биография А. Цветаевой
---Исследования и публикации
---Воспоминания А. Цветаевой
---Документальные фильмы
---Адрес музея и контакты
---Лента новостей музея

---Открытые фонды музея
---Цветаевские фестивали
---Литературная гостиная
---Музейная педагогика
---Ссылки на другие музеи
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)


 

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым "Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник "Киммерия М. А. Волошина"

Администратор сайта kimmeria@kimmeria.com

Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования